С. К. Тремейн 
Холодные близнецы

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17100114
«С.К. Тремейн. Холодные близнецы»: Эксмо; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-84420-3
Аннотация

Сара и Энгус Муркофт – образцовая английская семья. Энгус работает в престижной архитектурной компании, его жена Сара – журналист-фрилансер. У них есть дом в Кэмдэне, а еще дочери – Лидия и Кирсти, очаровательные светловолосые близняшки.
Однажды шестилетняя Лидия срывается с балкона и разбивается насмерть. С того страшного дня прошло уже 14 месяцев, но горе Муркофтов не утихает.
К своему ужасу, Сара обнаруживает странности в поведении своей единственной дочери: Кирсти ведет себя так, как будто она Лидия. Более того, девочка требует, чтобы ее называли Лидией, и утверждает, что умерла Кирсти. И теперь Сара и Энгус должны ответить для себя на главный вопрос: кого они похоронили?
Впервые на русском языке!

С. К. Тремейн
Холодные близнецы

Моим дочерям 

S. K. Tremayne
THE ICE TWINS
Copyright © S. K. Tremayne 2015

© Гришин К., перевод на русский язык, 2016
© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

От автора

Я хочу поблагодарить Джоэла Франклина и Диди Макгилврэй, Гаса Маклина, Бена Тимберлейка и в особенности Энджел Седжвик – за помощь в работе над этой книгой.
Те, кто бывал на Внутренних Гебридах, сразу же отметят несомненное сходство между выдуманным Эйлен-Торраном и реальным Эйлен-Шона, расположенным возле острова Скай с его живописной деревушкой Айлорнсей. Совпадение отнюдь не случайно – книга была написана отчасти под впечатлением от жизни на этом очаровательном приливном островке в беленом известью домике под самым маяком.
Тем не менее все описанные здесь события и персонажи являются вымышленными.
Отдельное спасибо я хочу сказать Фрэнку Джонсону, Хелен Атсма, Кэйт Стивенсон и Юджину Фёрниссу: без их поддержки и мудрых советов «Холодные близнецы» едва бы появились на свет.
И наконец, я хочу поблагодарить Хивела Дэвиса и Элизабет Догерти, подсказавших мне идею с близнецами, из которой и вырос сюжет этой книги.

1

Между нашими креслами было ровно два ярда. Напротив кресел находился большой стол, а в креслах – как на сеансах семейной терапии – сидели мы. Всю обстановку комнаты я запомнила до мельчайших подробностей. Вдобавок мне на психику давили высоченные незашторенные окна восемнадцатого века с подъемным переплетом: своеобразный двойной портрет темного тусклого лондонского неба.
– Можно включить свет? – спросил мой муж.
Молодой солиситор Эндрю Уокер – адвокат, ведущий подготовку наших документов, – оторвался от бумаг с недовольным видом.
– Да, – ответил он. – Прошу прощения.
Он дотянулся до выключателя на стене, и два торшера залили кабинет желтым светом, а впечатляющие окна тотчас почернели.
Вместо неба я теперь видела свое отражение в стекле: неуверенная, вялая, с плотно сжатыми коленями.
Да кто она вообще такая?
Мое отражение не похоже на меня. Глаза у этой женщины голубые, как и всегда, но взгляд более грустный. Лицо кругловатое, бледное и чересчур худое. Она натуральная блондинка и даже хорошенькая, но все равно какая-то выцветшая и потрепанная – тридцатитрехлетняя женщина, лучшие годы которой остались позади.
Во что она одета?
Потрепанные джинсы, ботинки по прошлогодней моде, лилейно-белый кашемировый джемпер, симпатичный, но поношенный, в катышках от частых стирок. Я внутренне содрогнулась. Надо бы выглядеть получше. Хотя, с другой стороны, для чего? Нам предстоит стандартная беседа с юристом. Которая в корне изменит нашу жизнь.
Приглушенный шум машин за окном напоминал глубокое дыхание беспокойно спящего партнера. Интересно, буду ли я скучать по лондонскому трафику? Нескончаемый белый шум умиротворял меня: прямо как приложения для телефона, которые помогают заснуть, имитируя постоянный звук биения крови в сосудах матки и отдаленную пульсацию материнского сердца.
Мои близняшки слышали точно такие же звуки, когда толкались внутри меня. Я помню, какими они были на второй эхограмме. Они походили на два геральдических символа на гербовом щите – абсолютно одинаковые, они смотрели друг на друга, как два единорога.
Наследодатель. Душеприказчик. Законная доля. Официальное утверждение… 
Эндрю Уокер разглагольствовал лекторским тоном: просто заправский профессор, снизошедший до, мягко говоря, туповатых студентов.
Завещатель. Умершая. Наследник. Дети, находящиеся в живых. 
Мой муж Энгус вздохнул с еле сдерживаемым нетерпением. Мне знакомы эти вздохи, означающие, что муж устал и вряд ли доволен. Я его вполне понимала, но сочувствовала и юристу. Нелегкая досталась Уокеру задача – сердитый муж, готовый броситься на него с кулаками, размазанная давним горем жена плюс запутанный случай с завещанием. Здесь нужно быть ловкачом. И его манера говорить медленно, тщательно взвешивая каждое слово, – это лишь способ дистанцироваться. А работает он аккуратно – настоящий сапер на минном поле. А может, у юристов своя терминология, как у врачей? Вроде таких, к примеру, заумных фраз: «Дуоденальные гематомы и серозные отнятия, ведущие к фатальному младенческому перитониту». 
Мои размышления прервал резкий возглас:
– Мы давно все обдумали!
Энгус успел выпить, что ли? Уж больно голос раздраженный, вот-вот сорвется. После того несчастного случая Энгус постоянно сердился. И разумеется, сильно пил. Но сегодня он более-менее уравновешенный, так что, пожалуй, трезвый.
– Мы бы хотели закончить возню с бумагами до холодов. Вы в курсе?
– Мистер Муркрофт, я вынужден повторить, что Питер Кенвуд в отпуске. Если хотите, мы можем позже договориться о встрече…
Энгус возразил:
– Нет. Мы хотим покончить с этим прямо сейчас.
– Тогда я должен снова просмотреть документы на предмет возможных проблем. Ведь вам не нужна волокита, верно?.. А Питер Кенвуд… он… чувствует…
Я видела, что солиситор колеблется и еще старательнее выбирает выражения, однако следующая фраза получилась натянутой:
– Итак, мистер Муркрофт, Питер считает себя не просто адвокатом, а добрым другом семьи. Ему известны обстоятельства данного дела, кроме того, он был знаком с покойной миссис Кэрнан – вашей бабушкой. Именно поэтому он просил меня удостовериться в том, что вы оба действительно хорошо информированы.
– Мы сами за себя отвечаем.
– Конечно. Но я бы упомянул, что на острове, в принципе, особо не разгуляешься. О комфорте вам придется забыть, – Уокер вздохнул и потупился, будто в этом была виновата его юридическая контора и он хотел избежать потенциальной тяжбы. – Боюсь, что домик смотрителя маяка сейчас не в лучшем состоянии – там много лет никто не жил, да и ремонта там не было. Но здесь написано, что вы вольны его снести и возвести новую постройку.
– Ага. В детстве я частенько бывал на острове. Игрался в приливных озерцах.
– Но, мистер Муркрофт, имеете ли вы представление о реальных условиях выживания на Гебридах? Подобный переезд – весьма рискованный шаг. В связи с наличием приливных заиленных участков территория является труднодоступной, помимо прочего существуют сложности с водоснабжением, отоплением, электричеством, и самое главное – в завещании не упомянуты деньги на…
– Представление полное, полнее некуда.
Возникла пауза. Уокер посмотрел на меня, потом опять на Энгуса:
– Вы продаете свой дом в Лондоне?
Энгус уставился на Уокера.
– Что, простите? А какое это имеет отношение к нашему делу?
Солиситор поджал губы.
– Питер беспокоился в связи… э… с постигшей вас тяжкой утратой… он очень тревожился и…
Энгус покосился на меня, я нерешительно пожала плечами. Энгус наклонился вперед.
– Ладно. Мы продаем дом в Кэмдене.
– Следовательно, в результате сделки у вас появится сумма, достаточная, чтобы восстановить хозяйство на Элле… – Эндрю Уокер нахмурился, пытаясь прочесть текст. – Не могу произнести правильно. Элье…?
– Эйлен-Торран. Это гэльский шотландский. В переводе – Громовой остров. Остров Торран.
– Совершенно верно. И вы надеетесь выручить от продажи вашей лондонской недвижимости сумму, которой хватит для ремонта домика смотрителя маяка на Торране?
Я чувствовала, что мне надо присоединиться к разговору. Должна же я хоть что-нибудь сказать, а то в бой рвался пока лишь Энгус. Но молчание окутывало меня, как теплый кокон. Зачем мне говорить? Вот моя фишка – я всегда была тихой и замкнутой, а Энгуса это раздражало уже несколько лет. О чем ты думаешь? Расскажи мне. Почему только я говорю?  В ответ я обычно пожимала плечами и отворачивалась, потому что порой молчание бывает гораздо красноречивей, чем слова.
И теперь я опять взялась за свое. Сижу и слушаю своего мужа.
– У нас есть две закладные на дом в Кэмдене. Я потерял работу, и мы находимся в бедственном положении, но пару фунтов мы выручим.
– А покупатель?
– Тянет с подписыванием чека. – Энгус явно пытался сдерживать гнев. – Смотрите. Моя бабушка в завещании отписала остров на нас с братом. Да?
– Да, конечно.
– Мой брат сделал широкий жест и отказался от острова. Так? Моя мать в доме престарелых. В итоге получается, что остров принадлежит мне, моей жене и дочери. Я прав?
Дочери. Одной. 
– Да.
– Ясно? Мы хотим переехать. Очень хотим. Да, есть затруднения, и домишко на острове разрушается. Но мы справимся. По крайней мере, мы попытаемся. У нас случались и более трудные времена, – заключил Энгус и опустился в кресло.
Я внимательно смотрела на мужа.
Даже если бы мы познакомились впервые только сейчас, его привлекательность сразила бы меня наповал. Высокий, энергичный, с приятной трехдневной щетиной. Моложавый для четвертого десятка. Темноглазый, мужественный, талантливый.
Раньше Энгус тоже предпочитал небритость, и мне понравилось, как темная поросль подчеркивает его линию подбородка. Я почти не встречала людей, к которым так подходило бы слово «классный», а Энгус был одним из них. Столкнулись мы в Ковент-Гардене, в шумной забегаловке с испанской кухней – тапас и тому подобная экзотика.
Они с друзьями сидели неподалеку от барной стойки, всем лет по двадцать пять. Энгус смеялся. Наша компания расположилась за соседним столиком, и мы уже выпили достаточно «Риохи».
Один из парней отпустил в наш адрес остроумную шутку, кто-то из нас не остался в долгу и ответил. Вскоре наши компании смешались, мы постоянно пересаживались, сдвигались, хохотали и знакомились: это Зоя, Саша, Алекс, Имоджин, Мередит…
А это Энгус Муркрофт. Привет тебе, Сара Милвертон! Он из Шотландии, ему двадцать шесть, а ей – двадцать три, она наполовину англичанка, наполовину американка. Теперь вы пойдете по жизни рука об руку, разделяя вместе и радости, и горести.
Шум транспорта за окном усилился – час пик. Я очнулась от грез. Эндрю Уокер давал Энгусу на подпись очередные документы. О да, мне хорошо знакома данная процедура – за последний год мы подписали бесконечное количество бумаг! И каждая из них была связана с нашим горем.
Согнувшись над столом, Энгус царапал свое имя, ладони мужа казались огромными по сравнению с ручкой. Я посмотрела на желтую стену, где висела картинка, изображающая Старый Лондонский Мост. Я хотела еще повспоминать, чтобы отвлечься, – об Энгусе, о себе, о нашей первой ночи.
Я помню все подробности того вечера. От музыки – мексиканской сальсы – до не очень вкусных тапас: обжигающих язык красных «пататас бравас»  с белой спаржей в уксусе. Постепенно наша ватага начала расходиться – кое-кто ужасно хотел спать, а некоторые боялись опоздать на метро. Наверное, они чувствовали, насколько мы с Энгусом подходим друг другу и что это – не банальный флирт в пятницу вечером.
Как просто все тогда произошло! Как бы сложилась моя жизнь, если бы мы заняли дальний столик или пошли в другой кабак? Но мы выбрали тот самый бар, тот самый столик и тот самый вечер. К полуночи подле меня околачивался долговязый парень – Энгус Муркрофт. Мы сидели рядышком, и он сообщил мне о себе то, что считал нужным. Он архитектор, шотландец, и он одинок. Потом он рассказал мне заумный анекдот, и я сперва вообще не поняла, в чем вся соль. Только через минуту я засмеялась и поймала его взгляд – серьезный и вопросительный.
Я посмотрела на Энгуса в упор. У него были темно-карие глаза, волнистые густые черные волосы, ровные белые зубы, красные губы и щетина. Я уже знала свой ответ. «Да».
Спустя два часа мы пьяно целовались на углу Ковент-Гарден-пьяцца под одобрительным взглядом луны. Я помню, как мы обнимались, как блестели мокрые от дождя булыжники мостовой, помню прохладную сладость вечернего воздуха. В ту же ночь мы переспали.
Примерно через год мы поженились. После двух лет брака у нас появились дочки – похожие как две капли воды однояйцевые близняшки. А теперь из них осталась только одна.
Боль поднялась во мне удушливой волной. Может, засунуть в рот кулак, чтобы не затрясло? Когда же это пройдет? А если никогда? Похоже на боевое ранение – осколок шрапнели, спрятанный глубоко под кожей, прокладывает себе путь на поверхность годами.
Значит, надо открыть рот, чтобы подавить боль и угомонить мысли. Я просидела в офисе полчаса – послушная и безмолвная кукла или пуританская домохозяйка. Я слишком часто предоставляла Энгусу право вести разговор, он компенсировал мою молчаливость, но хватит мне молчать.
– Если мы отремонтируем постройки на острове, то он будет стоить миллион.
Мужчины повернулись ко мне: обалдеть, оно разговаривает!
– Там даже вид из окна стоит миллион фунтов, – продолжила я. – Оттуда видно пролив Слейт и Нойдарт.
Я всегда стараюсь произносить это слово правильно: пишем «Слит», но говорим «Слейт». Я тщательно изучила лингвистический вопрос, перелопатив добрую половину Гугла.
Эндрю вежливо улыбнулся.
– Эээ… вы бывали там, миссис Муркрофт?
Я залилась краской, но и черт с ней.
– Нет, но я видела фотографии и читала книги – один из лучших видов в Шотландии открывается именно с нашего острова. Нашего будущего острова, – поправилась я.
– Да. Однако…
– На материке, в деревне Орнсей, есть домик. Он находится в полумиле от Торрана, – я быстро сверилась с заранее сохраненным на телефоне файлом, хотя вызубрила информацию наизусть. – Пятнадцатого января нынешнего года его продали за семьсот пятьдесят. В доме – четыре спальни, вокруг разбит красивый сад, комнаты просторные. Приятное жилище, хоть и не особняк. Но из окон – шикарный вид на пролив – вот за него-то семьсот пятьдесят штук  и заплатили.
Энгус одобрительно кивнул и включился в беседу.
– Именно! Если мы тоже сделаем ремонт, у нас будет пять спален. На самом деле участок большой – целый акр, и мы можем выручить миллион. Легко.
– Хорошо, мистер Муркрофт. Сейчас дом стоит пятьдесят тысяч, но, согласен с вами, такая возможность есть.
Юрист вымученно улыбнулся. Мне стало интересно, отчего он с таким скепсисом относится к нашему переезду на Торран? Он знает что-то особенное? И какова реальная позиция Питера Кенвуда? Может, они хотят продать остров сами? Это не лишено смысла. Кенвуд знает остров Торран как облупленный, является доверенным лицом бабушки Энгуса и осведомлен  о всех краеугольных камнях, в том числе и о потенциальной стоимости дома после ремонта.
Действительно ли они такое задумали? Если да, то это было бы элементарно! Тогда им следует просто дождаться, когда бабушка Энгуса умрет, и малость надавить на наследников – на пришибленную бедой парочку, что до сих пор не оправилась от смерти ребенка и увязла в денежных затруднениях. Предложить им сотню тысяч – вдвое больше, чем стоимость домишки, корчить из себя благородных и понимающих и сердечно, но грустно улыбаться. Вам сейчас тяжко, но мы поможем справиться с бедой – распишитесь вот здесь… 
Ну а дальнейшее – вообще пустяки: нужно пригнать на Скай автобус, набитый польскими строителями, дать им несколько сотен, и через год можно будет пожинать плоды своих усилий.
Продается чудесный участок с домом, расположенный на острове в знаменитом проливе Слейт. Стоимость 1,25 миллиона фунтов с торгом… 
Неужели они планировали нечто подобное? Эндрю Уокер пристально посмотрел на меня, и я почувствовала себя неловко. Возможно, я несправедлива к конторе «Кенвуд и партнеры». Хотя я им остров не отдам – это мой единственный выход, реальный способ сбежать от горечи воспоминаний, от всех старых сомнений и давнишних долгов.
Я так мечтала об этом! Устроившись на кухне в три часа ночи, разглядывая фотографии на светящемся экране ноутбука. Кирсти посапывала в своей кроватке, спал и Энгус, одурманенный скотчем, а я любовалась на дивные пейзажи острова Эйлен-Торран и залива Слейт. Я буквально растворялась в красоте Внутренних Гебридов, и у меня голова шла кругом от этого «чудесного участка с домом»…
– Отлично. Осталась еще пара подписей, – заявил Эндрю Уокер.
– И мы свободны?
Многозначительная пауза.
– Да.
Спустя пятнадцать минут мы с Энгусом покинули желтый офис и через красный холл попали на улицу, в сырой октябрьский вечер. Бедфорд-сквер, Блумсбери.
Завизированные бумаги лежали в рюкзаке Энгуса. Остров принадлежал нам. Мир изменился. Я глазела по сторонам, и мое настроение улучшалось.
По Гауэр-стрит ехали красные автобусы, изо всех окон – и верхних и нижних – смотрели бледные лица.
Энгус взял меня за руку:
– Ты молодец.
– Что?
– Ты здорово вклинилась в разговор. Как раз вовремя. Я думал, что сейчас заеду ему в челюсть.
– И вдруг я пришла тебе на помощь, – мы обменялись многозначительными взглядами. – Но ведь мы это сделали, разве не так?
Энгус хмыкнул.
– Да, дорогая, – он поднял воротник, защищаясь от дождя. – Но, Сара, я хочу еще раз тебя спросить: ты точно хочешь переехать?
Я поморщилась. Он продолжал:
– Да, знаю. Но ты действительно считаешь, что мы сделали правильно? Тебе хочется бросить нашу лондонскую жизнь? – он показал на вереницу лондонских такси, флуоресцентно подсвечивающих дождевые капли. – На Скае всегда очень тихо.
– Как говорится, если тебе надоел Лондон, тебе надоел дождь, – произнесла я.
Энгус рассмеялся и наклонился ко мне. Его карие глаза искали мой взгляд, вероятно, его губы искали мои. Я нежно погладила его по щеке и поцеловала щетину на подбородке. Я вдохнула его запах. От него не пахло виски, от него пахло Энгусом, мылом и особенным мужским запахом. Человек, которого я любила, чистый и надежный. Я люблю его и буду любить всегда.
Возможно, сегодня ночью у нас будет секс, впервые за много недель. Неужели мы наконец-то пережили это? Ведь горе не может длиться целую вечность.
Мы шли по улице, взявшись за руки. Энгус крепко держал мою ладонь. С некоторых пор он часто держал меня за руку: и когда я молча плакала каждую ночь, и во время жутких похорон Лидии – от начала до конца – от «Аз есмь воскресение и жизнь » и до самого «Всегда пребудет с нами ».
Аминь.
– На метро или на автобусе?
– Метро, – ответила я. – Быстрее будет. Хочу поскорее сообщить Кирсти хорошие новости.
– Надеюсь, они окажутся для нее именно такими.
Я посмотрела на мужа.
Нет, я не могу позволить себе сомнений. Если я остановлюсь и задумаюсь, мои опасения усилятся, захлестнут меня с головой, и мы застрянем в нашей тоске навсегда.
На одном дыхании я выпалила:
– Энгус, я уверена, что да. Ей должно понравиться. У нас будет собственный маяк, свежий воздух, олени, дельфины…
– Имей в виду, что фотки, которые ты видела, сделаны в основном летом, при ярком солнце. А там не всегда такая погода. Зимой на острове мрачно.
– Значит, в январе и феврале мы… как бы получше сказать… окопаемся и будем защищаться. Тоже приключение.
Мы добрались до станции. На ступени подземки накатывала черная волна людей, их одежда лоснилась от влаги, лондонское метро глотало пассажиров. Я обернулась и быстро окинула взглядом затянутую туманом Нью Оксфорд-Стрит. Осенний туман в Блумсбери – как призрак, видимое напоминание о том, что когда-то в Средние века здесь были болота. Я где-то о них читала.
Я вообще много читаю.
– Вперед!
Я схватила руку Энгуса, и, сцепившись пальцами, мы спустились в метро и преодолели три остановки. В городе наступил час пик, и толпа притиснула нас друг к дружке вплотную. На «Морнингтон Кресент» мы втиснулись в дребезжащий лифт, и когда вновь очутились на поверхности, мы почти бежали.
– Эй! – засмеялся Энгус. – У нас что – Олимпиада?
– Я хочу поскорей рассказать нашей дочери!
И я действительно хочу, правда-правда! Я поведаю моей живой доченьке замечательные новости, ну, по крайней мере, приятные – пусть хоть что-то вселит в нее отраду и надежду. Сегодня, четырнадцать месяцев назад, погибла Лидия – ее сестра-близнец. Я до сих пор легко могу подсчитать, сколько времени с тех пор прошло, и как же я ненавижу себя за это! Четырнадцать месяцев – год с лишним сплошных мучений и боли для маленькой Кирсти. Мне не понять ее страданий – ведь Кирсти потеряла свою копию, свое второе «я». Четырнадцать месяцев назад она замкнулась в себе, ушла в полную изоляцию, но теперь я смогу вытащить ее!
Чистый воздух, горы, заливы, а через пролив видно Нойдарт.
Я спешу к дверям белого дома, который мы никогда не сможем позволить себе купить. Он уже нам не по средствам.
В дверях застыла Имоджин. Здесь пахнет детским ужином, стиркой и только что сваренным кофе. Как приятно! Я буду немного скучать по домашним запахам. Может быть.
– Имми, спасибо, что присмотрела за ней.
– Ой, ладно тебе. Заходите. Как дела? Вы подписали?
– Да, Имми! Мы переезжаем!
Имоджин хлопает в ладоши: моя умная, элегантная, темноволосая подруга со времен колледжа. Она обнимает меня, и я со смехом высвобождаюсь.
– Она пока ничего не знает, мне нужно ей рассказать!
Имоджин лукаво прищуривается:
– Она у себя в комнате со «Слабаком».
– Что?
– Книжку читает!
В два счета я пересекла холл, взлетела вверх по лестнице и замерла перед дверью с надписями «Здесь живет Кирсти » и «Стучите ». Надписи сделаны из отдельных букв, неуклюже вырезанных из глянцевых журналов. Как меня просили, я постучала.
В ответ я услышала вялое «Ммм-ммм », что заменяет Кирсти «Входите».
Я толкнула створку. Моя семилетняя дочь сидела на полу, скрестив ноги и уткнув в книгу веснушчатый носик. На ней была школьная форма – черные брюки и белая рубашка-поло. Воплощенная невинность, и при этом воплощенное одиночество. Внутри меня все задрожало от любви и печали. Я хотела помочь ей забыть потерю, наполнить ее жизнь радостью, хотела сделать все, что в моих силах.
– Кирсти…
Она не ответила, поглощенная чтением. С ней бывает. Заиграется и не разговаривает, только «ммм…». И в последний год все чаще и чаще.
– Кирсти. Муми-тролль. Незабудка.
Она подняла голову и взглянула на меня голубыми глазами. Моими глазами, только более яркими. Как небо Гебрид. А еще у нее очень светлые волосы, практически белые.
– Ма?..
– У меня есть новости, Кирсти. Хорошие. Просто превосходные.
Я уселась на пол рядом с Кирсти. Вокруг нее были разложены игрушки – ее пингвинчики, Лепа – плюшевый леопард и Кукла с Одной Рукой. Я с жаром выложила Кирсти все. Что мы переезжаем на Эйлен-Торран, и теперь у нас будет совсем другая жизнь. Мы начнем все заново, и на нашем собственном острове всегда будет чудесно и здорово – мы будем просыпаться под звуки прибоя…
Пока я говорила, Кирсти смотрела на меня, почти не моргая, вбирая в себя информацию. Она апатично, как в трансе, выслушала меня, не сказав ни слова, возвращая мне мою молчаливость. Под конец она кивнула и вяло улыбнулась. Вероятно, она озадачена. В комнате стало тихо, я выдохлась.
– И что ты думаешь? – спросила я. – Как тебе такая идея? Мы переедем на остров! Наш остров! Правда, классно?
Кирсти пожала плечами, уткнулась в книжку, затем закрыла ее, снова подняла взгляд на меня и произнесла:
– Мамочка, почему ты все время зовешь меня Кирсти?
Я сглотнула. Тишина звенела в ушах.
– Прости, дорогая. Что? – выдавила я.
– Почему ты называешь меня Кирсти, ма? Кирсти нет. Мама, Кирсти  умерла, я Лидия.

2

Я уставилась на Кирсти, стараясь не улыбаться. Не хотела показывать, насколько я встревожена.
Похоже, что в растущем мозгу Кирсти всплыла давняя травма, такое бывает у одного из близнецов, потерявшего другого. Но я всегда могла различить своих дочерей и понять, кто из них кто.
Однажды моя мать приехала зимой из Девона в нашу маленькую квартирку в Холловее. Взглянув на лежащих в кроватке близняшек – абсолютно одинаковых крошек, сосущих друг другу пальчики, она расплылась в ослепительной, изумленной, потрясающей улыбке. Тогда-то я и поняла, что иметь близнецов – это нечто большее, чем обычное чудо материнства. Ведь когда у тебя близнецы, не просто двойняшки, а настоящие однояйцевые близнецы, ты и впрямь даешь жизнь генетическому чуду, звездам-людям, которые потрясают тебя одним фактом своего существования.
Но при этом они – очень разные.
Мой отец даже дал им прозвище Холодные Близнецы, поскольку малышки родились в самый холодный и морозный день в году. Но мне прозвище никогда особо не нравилось и казалось грустным. Однако не буду отрицать: оно подходило к моим девочкам с их снежно-белыми волосами и льдисто-голубыми глазами. Оно подчеркивало их уникальность.
Вот насколько особенными могут быть близнецы: они разделяют одно имя на двоих.
В таком случае, болезненно-спокойная фраза Кирсти: «Мама, Кирсти  умерла, я Лидия» – очередной пример «близнецовости», редкости моих дочек. Моей дочки. Тем не менее я едва сдерживала панику и изо всех сил старалась не заплакать. Ведь Кирсти напомнила мне о Лидии. И я беспокоилась за саму Кирсти.
Что за ужасная иллюзия посетила ее мысли, почему она задала мне этот страшный вопрос? «Мама, я Лидия, а Кирсти умерла. Почему ты все время зовешь меня Кирсти?» 
– Дорогая, – сказала я дочери, стараясь сохранять душевное равновесие. – Тебе пора в кроватку.
Она мирно посмотрела на меня. Ее голубые глаза – такие же, как у ее сестренки, – ярко блеснули. Одного молочного зуба, сверху, у нее не было, другой, снизу, шатался. Это что-то новенькое: пока Лидия была жива, обе близняшки могли похвастаться ослепительными улыбками. Обе поздно начали терять молочные зубки.
Кирсти перехватила книгу чуть повыше и сказала:
– Знаешь, мамочка, мне еще только три страницы до конца главы.
– Правда?
– Да, смотри, ма, она кончается вот тут.
– Ладно, детка, я поняла. Ты почитаешь мне вслух?
Кирсти кивнула, провела пальцем по странице и принялась громко читать:
– Мне пришлось замотаться в ту-а-лет-ную бумагу, но я не получил пере… пе… ре…
Я потянулась через ее плечо, нашла трудное слово и пришла на помощь:
– Пе-ре-ох…
– Не надо, ма, – тихо засмеялась она. – Правда, не надо. Я сейчас сама скажу!
– Давай.
Кирсти зажмурилась, она всегда так делает, когда о чем-нибудь размышляет, потом открыла глаза и произнесла:
– Но я не получил пе-ре-ох-лаждения.
Она справилась. С таким трудным термином. Но я не удивлена. В последнее время она читает все лучше, а значит…
Я решила не думать об этом.
Лишь голос Кирсти нарушал в комнате тишину. Энгус, наверное, внизу, на кухне, с Имоджин. Может, они открыли бутылку вина и обмывают хорошие новости. А почему бы и нет? Слишком много у нас было плохих дней и дурных вестей – целых четырнадцать месяцев.
– Так я провел большой кусок летних ка-ни-кул…
Я обняла худенькие плечи Кирсти и поцеловала ее мягкие светлые волосы. Переменив позу, я сразу почувствовала, что мне в бедро впивается что-то маленькое и острое. Стараясь не беспокоить дочку и не думать над ее странным вопросом, я подсунула руку под себя.
Это оказалась игрушка: маленький пластмассовый дракончик, которого мы купили в лондонском зоопарке. Но мы приобрели его для Лидии. Ей всегда нравились крокодилы, драконы и прочие страшноватые рептилии, а Кирсти предпочитала – предпочитает – львов, леопардов, пушистых, живых и милых млекопитающих. Вкусы девочек были одним из способов различать их.
– Когда я пришел в школу, там все вели себя странно.
Я крутила дракончика в руке. Почему он валяется на полу? Спустя месяц после того, как все и случилось, мы с Энгусом аккуратно собрали любимые игрушки Лидии и упаковали в коробку. Выкинуть их у нас не поднялась рука – это было бы слишком просто и говорило бы о том, что мы способны окончательно забыть Лидию. Поэтому мы сложили все вещи, связанные с ней, – одежду, игрушки – в ящик, а потом спрятали на чердак. Если можно так выразиться, похоронили психологически у себя над головой.
– Когда играешь в «заразу», основная проблема в том, что пока ты не дотронулся до другого, ты сам «зараза».
Лидия с ума сходила по дракончику. Я помню тот вечер, когда мы его купили. Лидия прыгала по Риджентс-Парк-роуд, подняв игрушку в воздух, мечтая о том, что у нее будет свой собственный ручной дракон. Тогда нам было весело, а сейчас меня от этих воспоминаний охватила грусть. Я осторожно сунула дракончика в карман джинсов и попыталась успокоиться, слушая, как Кирсти читает, добираясь до конца главы. Наконец она неохотно закрыла книгу и посмотрела на меня невинным ожидающим взглядом.
– А сейчас, милая, тебе пора спать.
– Но, мам…
– Никаких «но, мам». Пошли, Кирсти.
Пауза. Я все же решилась назвать дочь по имени.
Кирсти недоуменно уставилась на меня и нахмурилась. Неужели она опять скажет те страшные слова?
Мама, я Лидия. А Кирсти умерла. Почему ты все время зовешь меня Кирсти? 
Моя дочь замотала головой, как будто я сделала примитивную ошибку.
– Хорошо, мы отправляемся спать, – неожиданно согласилась она.
Мы? Что еще за «мы »? Что Кирсти имела в виду? Тревога начала подкрадываться ко мне на мягких лапах, но я старалась не поддаваться панике. Да, я беспокоюсь, но повод явно надуманный.
Мы?
– Ладно. Спокойной ночи, дорогая.
Завтра у нее это пройдет. Точно. Кирсти надо выспаться, а когда она встанет утром, неприятная путаница забудется, как забываются кошмары после пробуждения.
– Ладно, мамочка. Ой, а мы умеем сами надевать пижамки!
Если я покажу ей, что заметила «мы», будет только хуже. Я улыбнулась и сказала ровным тоном:
– Молодцы, но вам надо побыстрее укладываться. Сейчас очень поздно, а вам завтра в школу.
Кирсти кивнула и угрюмо покосилась на меня.
Школа. 
Очередной источник горестей.
Я знала, что Кирсти разонравилась школа, – от этого я испытывала боль и чувство вины. Моей девочке уже не хотелось учиться. Ей было хорошо, когда она посещала занятия вместе с Лидией. Холодные Близнецы были тогда еще и Озорными Сестричками. Утром они надевали черно-белую школьную форму, я пристегивала их ремнями к заднему сиденью машины, и мы ехали по Кентиш-Таун-роуд к воротам Святого Луки. Я могла посмотреть в зеркало и увидеть, как они шепчутся между собой, тыча пальцами в прохожих за окном, как заразительно смеются над своими шутками – особыми близнецовыми шутками, которых я никогда полностью не понимала.
Всякий раз, когда мы ездили в школу, меня переполняли гордость и любовь. А иногда смущение, поскольку мои дочери, похоже, ни в ком не нуждались, общаясь на своем близнецовом языке.
Я даже ощущала себя немного лишней в их жизнях. Зачем близняшкам кто-то еще, когда у каждой из них уже есть лучшая подружка, которая вдобавок является твоей точной копией? Девочки проводили вместе каждый день и каждую минуту. Но все равно я восхищалась ими, я обожала их.
А теперь все кончилось, и Кирсти ездит в школу одна. Молча. На заднем сиденье моей машины. Не говоря ни слова, будто в трансе, она наблюдает тусклый мир за стеклом. У нее, конечно, есть школьные приятели, но они не заменят Лидию. Никто и ничто никогда не заменит ей Лидию, даже на чуть-чуть. В общем, есть еще одна причина уехать из Лондона. У Кирсти будет новая школа, новые товарищи, и, вероятно, на детской площадке она уже не будет смеяться и строить рожицы призраку ее сестры.
– Ты зубки почистила?
– Имоджин мне почистила после чая.
– Вот и славно, тогда прыгай в кроватку. Хочешь, я приду и тебя укутаю?
– Нет. Ммм. Да.
Она перестала говорить «мы». Надеюсь, глупая, но жутковатая игра закончилась… Кирсти залезла в постель. Ее голова покоилась на подушке. В такие моменты она всегда кажется очень маленькой, будто только вчера начала ходить.
Глаза Кирсти закрылись, она прижала к груди своего Лепу, а я потянулась включить ночник.
Как почти каждый вечер целых шесть лет.
Мои близняшки чудовищно боялись темноты – часто дело доходило до крика. Прошло около года, когда мы выяснили причину испуга: в темноте они не видели друг друга. Поэтому мы с Энгусом чуть ли не с религиозным почтением оставляли девочкам ночник, да и запасной ночник всегда был под рукой. Когда у дочерей появились собственные комнаты, они потребовали, чтобы ночью горел свет. Наверное, они думали, что так можно легко общаться через стену – была бы только лампочка.
Я думала, что с уходом Лидии дурная привычка исчезнет, но фобия только закрепилась еще больше. Как болезнь, которая исчезнет когда-нибудь, но не сейчас.
Ночник был в порядке.
Я поставила его на прикроватный столик и повернулась к двери, когда Кирсти открыла глаза и посмотрела на меня. Осуждающе. Гневно? Нет, как-то тревожно.
– Что, милая? – спросила я. – Засыпай.
– Но, мам!
– Что случилось?
– Бини!
Бини – это пес. Сони Бин. Крупный спаниель. Кирсти любит его.
– Бини поедет с нами в Шотландию?
– Дорогая, не будь глупышкой. Конечно же, он обязательно поедет с нами, – ответила я. – Мы не бросим его.
Кирсти умиротворенно кивнула и закрыла глаза, крепко обняв плюшевого Лепу, а я не могла удержаться, чтобы не поцеловать ее еще раз. Я теперь целую ее гораздо чаще, чем раньше. Главным по нежностям у нас обычно был Энгус, я же оказалась весьма практичной мамой и выражала любовь к детям через кормежку и одежку. Но сейчас я ласкала мою оставшуюся дочь с суеверной страстью: пусть мой поцелуй хранит ее от всяких бед.
Веснушки на светлой коже Кирсти напоминали корицу, рассыпанную в чашке с молоком. Прикоснувшись губами к ее щеке, я вдохнула аромат Кирсти: моя дочь пахла зубной пастой и чем-то еще: вроде бы сладкой кукурузой, которую она ела на ужин. Она пахла Кирсти. Но значит, и Лидией. Причем неважно, что они делали, – они всегда одинаково пахли.
Третий поцелуй заверил меня, что Кирсти в безопасности. Я шепнула ей «спокойной ночи» и тихо вышла из комнаты, где мерцал ночник. Когда я прикрыла за собой дверь, в моем сознании возникла беспокойная мысль: собака.
Бини.
Меня гнетет и волнует нечто, связанное с нашим псом, но я не могу понять, что именно и почему.
На лестничной площадке, в одиночестве, я задумалась. Сконцентрировалась.
Три года назад мы купили Бини: порывистого и энергичного спрингер-спаниеля. В те времена мы могли позволить себе породистого щенка.
Идея принадлежала Энгусу: собака, с которой мы будем гулять по нашему первому собственному саду, соответствовала бы нашему району возле Риджентс-Парка. Мы назвали его Сони Бин в честь средневекового шотландского каннибала, поскольку пес грыз все, а в особенности стулья. Энгус обожал Бини, близняшки души не чаяли в Бини, и мне нравилось, как же все это здорово. И еще мне доставляло удовольствие – пусть в этом и была капля тщеславия, – как они смотрятся вместе: две одинаковые белобрысые девчонки и счастливый красно-коричневый спаниель, радостно бегающие вокруг Розария Королевы Мэри.
Туристы действительно фотографировали их. Я была не просто матерью, а звездой виртуала. Да, представь себе, у нее две очаровательные дочки-близняшки и замечательный пес. 
Я прислонилась к стене и зажмурилась, чтобы было удобнее размышлять. Я слышала отдаленные звуки: на кухне звенели столовыми приборами, а может, только сунули штопор обратно в ящик.
Но что не так с Бини? Да, на краешке сознания вертелось смятение, связанное с самим понятием «собака », но я не могла ни проследить его, ни пробиться сквозь колючие кусты печали и горя.
Внизу хлопнула входная дверь, шум вывел меня из задумчивости.
– Сара Муркрофт, – произнесла я вслух. – Возьми себя в руки.
Мне надо спуститься вниз, поболтать с Имми, выпить бокал вина и лечь спать, а завтра Кирсти  отправится в школу. Моя дочь возьмет красный ранец с книжками и оденет черный шерстяной джемпер с биркой внутри, на которой написано Кирсти Муркрофт .
За кухонным столом расположилась подвыпившая Имоджин. Она улыбалась, ее ровные белые зубы покраснели от вина.
– Увы, Гас уже смылся.
– Смылся?
– Ага. Он сильно переживал, что нам не хватит выпивки. Ведь у нас всего, – Имоджин сосчитала шеренгу бутылок на холодильнике, – точно… всего-то шесть штук. В итоге он побежал в «Сэйнсберис» и взял с собой Бини.
Я вежливо хихикнула и придвинула к себе табуретку.
– Да… вполне в духе Энгуса.
Я налила себе красного из открытой бутылки на столе и взглянула на этикетку. Дешевое чилийское «Мерло». Я лично предпочитаю «Баррозу Шираз», но сейчас мне было без разницы, что за жидкость плескалась в стеклянной емкости.
Имоджин посмотрела на меня и произнесла:
– Ты в курсе, что он пьет… ну… многовато?
– «Многовато» – еще мягко сказано, Имми. Он и работу потерял из-за того, что напился и подрался с начальником. Прикинь, он его тогда вырубил.
Имоджин кивнула.
– Прости. Эвфемизмы тут не помогут… но это у меня от работы, – заметила подруга и склонила голову набок. – Но ведь его начальник был тот еще урод, да?
– Угадала. Абсолютно дрянной мужик, хотя это еще не повод, чтобы ломать ему нос. Тем более что он самый высокооплачиваемый архитектор в Лондоне.
– Ты права, но знаешь, – Имоджин лукаво прищурилась. – Все не так уж плохо. В смысле, что он – настоящий мужик. Взял и дал плохому парню в морду. Вспомни мальчишку из Ирландии, с которым я встречалась год назад, он еще постоянно носил штаны для йоги…
Она ухмыльнулась, и я изобразила слабую улыбку в ответ.
Имоджин – журналист, как и я, но гораздо более успешный. Она заместитель редактора в желтом женском журнале, тираж которого каким-то чудом постоянно растет. Я, в свою очередь, едва свожу концы с концами в качестве фрилансера. Я могла бы, конечно, ей завидовать, но мы все равно дружим. Возможно, нас уравновешивает то, что я замужем и у меня есть дети, а Имоджин живет одна-одинешенька. Мы с ней иногда смотрим друг на дружку и думаем – а какой стала бы наша жизнь, если бы у нее была семья, а у меня – карьера. 
Я прислонилась спиной к стене, изящно держа в руке бокал, и попыталась расслабиться.
– Но в последний месяц он стал меньше пить.
– Классно.
– Правда, ему не сделать карьеру в «Кимберли».
Имоджин сочувственно кивнула и отхлебнула вина. Я тоже сделала глоток, вздохнула в стиле «что уж поделаешь» и принялась разглядывать нашу просторную яркую кухню в кэмденском стиле. Гранитные столешницы, блестящая сталь, черная кофемашина с набором золотистых капсул – обстановка буквально кричала, что кухня принадлежит зажиточной семейной паре среднего класса!
И все это было ложью.
Да, прежде мы действительно являлись  зажиточной семейной парой среднего класса. Энгуса тогда три года подряд повышали на работе, и мы горели незамутненным оптимизмом. Энгусу светило партнерство с соответствующей зарплатой, и я была, в принципе, счастлива – муж приносил в дом такие деньги, что я умудрилась совмещать фрилансерство с материнством. Я отвозила девочек в школу, готовила вкусные и полезные завтраки, торчала на кухне, превращая базилик в соус «песто», пока близняшки играли на одном из наших айпадов. Почти пять лет мы были образцовой семьей из Кэмдена.
Затем Лидия погибла – упала с балкона в доме моих родителей в Девоне, и Энгуса будто бы тоже скинули с большой высоты. Он словно разбился на сотни осколков. Муж обезумел от горя, оно сжирало его, как он ни старался, устоять не помогала даже бутылка виски по вечерам.
В офисе Энгуса отправили в отпуск на несколько недель, но мера оказалась безуспешной. Когда он вышел на работу, то в первый же день принялся со всеми спорить, а затем начал драться. Его сразу уволили, а десять часов спустя он сломал нос шефу.
Теперь у Энгуса не было никакой работы, кроме разовых заказов по дизайну, которые подбрасывали ему приятели.
– Забей, Имоджин! – заявила я. – Мы переезжаем. Так-то.
– Ага! – радостно поддержала она. – В пещеру на Шетландских островах!
Прикалывается. А я не возражаю. До того как это  случилось, мы постоянно подкалывали друг друга.
Сейчас наши отношения стали более натянутыми, но никто из нас не прячет голову в песок. Однако с прочими нашими друзьями все было кончено раз и навсегда – после смерти Лидии многие не знали, как нас поддержать, и в конечном счете вообще замолчали. Но не Имоджин – она изо всех сил раздувала угасающий огонек дружбы.
Я помолчала и сказала:
– Какая пещера, ты чего? Остров Торран. Помнишь, я тебе в прошлом месяце фотографии показывала, когда ты нас навещала?
– А, Торран! Знаменитая родина предков Энгуса. Расскажи мне про него, у тебя отлично получается.
– Имми, если мы не замерзнем насмерть, это будет просто замечательно! А еще на острове должны водиться кролики, выдры и тюлени.
– Обожаю тюленей!
– Правда?
– Ага. Особенно их деток. Сможешь выслать мне десяток на пальто?
Я расхохоталась от души, но несколько виновато. У нас с Имоджин схожее чувство юмора, но ее юмор слишком черный. А она продолжала расспрашивать:
– Значит, Торран. Напомни мне, ты там бывала или нет?
– Не-а.
– Сара! Как ты собралась переезжать на новое место, если ты его не видела?
В ответ я лишь пожала плечами.
«Мерло» в моем бокале закончилось, и я плеснула себе еще.
– Я тебе говорила, что не хочу туда специально ехать смотреть, – выдавила я.
– Хм…?
– Имми, я не хочу смотреть на остров Торран, пока мы туда не переедем. Вдруг он мне не понравится? – Я смотрела прямо в ее широко открытые зеленые глаза. – А знаешь, что тогда произойдет, Имоджин? Мы застрянем здесь, причем навсегда – со всеми нашими бедами, проблемами, безденежьем. Денег, кстати, у нас нет, и мы будем вынуждены найти себе маленькую убогую квартирку, как в молодости. А потом я начну искать нормальную работу, а Энгус от горя совсем озвереет. Думаю, ты понимаешь, нам необходимо сбежать из Лондона, остров – это наш единственный шанс. К тому же, судя по фоткам, на Торране обалденно красиво. Прямо как в сказке. А на суровые климат и прочие неудобства мне наплевать – я хочу в сказку. Честно, Имми, поверь мне. Потому что окружающая меня реальность – жуткая и беспросветно унылая, особенно сейчас. 
На кухне воцарилась тишина. Имоджин подняла бокал и аккуратно чокнулась со мной.
– Милочка, все будет замечательно. Но я буду скучать по тебе.
Мы на мгновение встретились взглядами, и почти тут же в кухню ввалился Энгус. Пальто мужа усеивали капли холодного осеннего дождя. Он принес вино в двух оранжевых пластиковых пакетах и привел мокрую собаку. Аккуратно поставил свою ношу на пол и спустил Бини с поводка.
– Вперед, мальчик!
Спаниель встряхнулся, помотал хвостом и кинулся к своей плетеной корзине. Я достала бутылки и водрузила их на стол: они походили на солдат, вытянувшихся в струнку, на параде в честь небольшого, но важного события.
– Теперь выпивки на целый час хватит, – констатировала Имоджин.
Энгус схватил бутылку и открыл ее.
– «Сэйнсберис» – прямо зона боевых действий! По ком я точно не буду тосковать – это по кэмденскому сброду, покупающему лимонный сок!
– Подожди, – неодобрительно хмыкнула Имоджин. – Когда окажешься милях в трехстах от трюфелевого масла…
Энгус в ответ расхохотался – по-настоящему хорошим и добрым смехом, как в старые времена, до того, как это случилось. В результате я тоже расслабилась, хотя и помнила, что хотела спросить мужа про игрушечного дракончика. Как он попал в спальню Кирсти? Мы упаковали его с остальными вещами и спрятали, я в этом ни секунды не сомневалась.
Но зачем устраивать допросы в такой приятный вечер, они у нас – редкость. Дракончик подождет до завтра. Или, может, ну его вообще.
Мы наполнили бокалы и устроили импровизированный пикник: сидели, болтали, обмакивали толстые ломти чиабатты с дешевой колбасой в оливковое масло. Час или два пролетели в один миг. Мы опять превратились в старых друзей – не разлей вода. Да мы и есть старые друзья. Энгус рассказал Имоджин, почему его брат, живущий в Калифорнии, отказался от своей доли в наследстве.
– У Дэвида приличный доход в Силиконовой долине, ему не нужен ни остров, ни связанные с ним трудности. А еще Дэвид знает, что нам Торран очень нужен. – И Энгус закусил свои слова колбасой.
– Послушай, Гас, – насторожилась Имоджин. – Я не могу понять, как выяснилось, кому в первую очередь твоя бабушка завещала остров? – Она помолчала, прожевала оливку и добавила: – Ты на меня, пожалуйста, не обижайся, но ведь твой отец был бедным арендатором, и вы с матерью жили в уличном туалете. И внезапно у тебя оказывается бабушка, у которой есть собственный остров!
Энгус хихикнул.
– Бабушка по материнской линии с острова Скай. Они и вправду были бедные фермеры, чуть побогаче арендаторов, но имели небольшой участок земли, в который случайно затесался островок.
– Ага…
– Слушай дальше. На Гебридах таких крошек – несколько тысяч, и пятьдесят лет назад любая куча водорослей, что могла сойти за остров, стоила очень дешево. Акр возле Орнсея – около трех фунтов. Поэтому Торран никто и не продавал – невыгодно было. А потом моя мама переехала в Глазго, бабушка тоже, и мы с братом ездили на Торран в каникулы.
Энгус встал, чтобы взять оливкового масла, и я закончила историю за него.
– Мать и отец Энгуса познакомились в Глазго. Она была учительницей начальных классов, а он работал в доках.
– И… он утонул, да?
– Да, несчастный случай на производстве. Очень жалко, честное слово.
Энгус быстро поправил меня:
– Не слишком и жалко. Мой старик крепко пил и бил мать.
Мы посмотрели на оставшиеся три бутылки, и Имоджин спросила:
– Но откуда взялся домик смотрителя? Ведь у вас вообще не было денег!
– Шотландскими маяками занимается специальный Совет по северным маякам, – объяснил Энгус. – В прошлом веке, когда они ставили где-нибудь маяк, они платили хозяевам земли ренту. Так случилось и на Торране. Но в шестидесятые на маяк поставили автоматику, и дом смотрителя опустел. И в итоге перешел к нам.
– Повезло! – воскликнула Имоджин.
– Еще бы! – согласился Энгус. – У нас появился крепкий домишко, кроме того, бесплатно…
Разглагольствования Энгуса прервал детский голосок.
– Мама!
Кирсти проснулась. И зовет со второго этажа. Она частенько просыпается. И тогда Кирсти застигает меня врасплох, а во мне сразу пробуждается давнее горе.
У Кирсти точно такой же голос, как у Лидии.
Я хочу, чтобы мои глубоко спрятанные чувства растаяли в воздухе.
– Ма-мо-чка! Ма! 
Мы с Энгусом обменялись покорными взглядами: каждый из нас подсчитал в уме, сколько раз за последнее время она просыпалась. Как молодые родители, которые ругаются из-за того, чья нынче очередь кормить ребенка в три часа ночи.
– Я поднимусь, – пробормотала я. – Моя очередь.
Так оно и было: в последний раз, когда Кирсти увидела кошмар и проснулась – дня два-три назад, сонный Энгус поднялся и принялся ее успокаивать.
Я поставила бокал на стол и побрела наверх. Бини бросился за мной, будто мы охотились на кроликов, его хвост колотил о стены.
Кирсти босиком и в застегнутой на пуговицы пижаме замерла на верхней ступеньке, прижимая к груди Лепу. Сама невинность, огромные голубые глаза полны тревоги. – Мама, я снова видела плохой сон.
– Тише, Муми-тролль, это всего лишь сон.
Я взяла ее на руки – хотя я теперь едва могу ее поднять – и понесла обратно в спальню. Странно, но похоже, что сейчас Кирсти была не слишком напугана. Но почему же ее регулярные кошмары никак не прекратятся? Я бы очень хотела, чтобы она перестала от этого мучиться.
Я поправляла на ней одеяльце, она уже закрывала глаза, но вдруг прошептала:
– Ма, вокруг меня было все белое, я была в белой комнате и не могла уйти, а они смотрели на меня.
– Чшшшш.
– Все было белое, и я не могла пошевелиться, и…
– Чшшшш.
Я потрогала ее лоб. Чистый и слегка горячий. Кирсти почти заснула, но скулеж позади меня вновь разбудил ее.
Собака зашла в спальню вместе со мной.
– Ма, пусть Бини побудет в моей комнате! Можно, он сегодня будет спать здесь? Пожалуйста!
Кирсти уставилась на меня, рассчитывая увидеть на моем лице одобрение.
Обычно я ей такого не разрешаю, но нынче вечером меня манил наш пикник на кухне. Я бы еще посидела с Имми и Энгусом, выпила парочку бокалов…
– Ладно. Сони Бин останется, но только сегодня.
– Бини! – Кирсти приподнялась на подушке, протянула ручонку вниз и потрепала пса за уши.
Я многозначительно посмотрела на дочь.
– Что надо сказать?
– Спасибо, мама.
– Пожалуйста. А теперь спи. Завтра в школу.
Она не говорила о себе «мы», она не называла себя Лидией. Хороший знак. Когда она опустила голову на прохладную подушку, я вышла за дверь.
И мельком взглянула на пса.
Он смирно лежал возле кровати Кирсти и дремал.
Ко мне снова вернулся страх: я наконец-то поняла причину своего беспокойства. Бини. Собака вела себя не так.
С того дня как мы принесли Бини домой к визжащим от восторга девочкам, он сразу же стал относиться к ним по-разному.
Сони вел себя с каждой из близняшек по-своему, и это было видно невооруженным взглядом.
С Кирсти – затейницей во всех озорных играх, которая сейчас спала в своей кроватке, – Бини был настоящим экстравертом. Оно и понятно, ведь Кирсти первой появилась на свет, оказавшись более жизнерадостной из близнецов. Бини вечно прыгал вокруг нее, когда она приходила из школы, гонялся за ней по нашему холлу, и девочка вопила от счастья и притворного ужаса.
С Лидией – более тихой и задумчивой, которая любила часами сидеть со мной и читать, с той, которая в прошлом году упала и разбилась насмерть, – наш спаниель всегда проявлял вежливость. Он словно осознавал, что Лидия чуткая и ранимая. Он ее обнюхивал, ставил лапы ей на грудь, но действовал всегда дружелюбно и мягко.
Еще Сони Бин любил валяться на ковре в комнате Лидии и вбегал туда при любом удобном случае, хоть мы постоянно выгоняли его из детской. Когда он попадал в спальню Лидии, тотчас же ложился возле ее кроватки и подремывал.
Именно так он лежит сейчас в комнате Кирсти.
Я посмотрела на свои руки – меня по-настоящему трясло. От ужаса по телу бегали противные мурашки.
Бини теперь общается с Кирсти совсем по-другому: так же, как раньше с Лидией.
Аккуратно, мягко, не прыгает. Осторожно обнюхивает.
Безответные вопросы захлестнули меня. Когда изменилось поведение собаки? Непосредственно после гибели Лидии? Или раньше?
Я старалась, но не могла вспомнить. Прошлый год был для меня затуманен горем, изменилось так много всего, что я просто не обращала на собаку внимания. Что случилось? Возможно, он так скорбит? А способны ли животные вообще скорбеть? Или это нечто другое, что-то гораздо худшее?
Я должна с этим разобраться, я не могу пустить все на самотек. Я покинула комнату Кирсти, освещенную ночником, и прошла пять ярдов до следующей двери – бывшей спальни Лидии.
После гибели Лидии мы не смогли забыться в работе, хотя переделали комнату Лидии в подобие офисного пространства. Вдоль стен стояли стеллажи, забитые в основном моими книгами. Многие из них – как минимум половина полки – о близнецах.
Во время беременности я прочла о близнецах все, что только смогла найти. Я взаимодействую с миром при помощи чтения, поэтому я штудировала научно-популярные труды о раннем развитии близнецов, об индивидуации близнецов, проглатывая статьи, в которых мне разъясняли, почему каждый из близнецов всегда больше привязан к своей генетической двойняшке, чем к родителям или собственным детям.
И еще я где-то читала про близнецов и собак. Я в этом уверена.
Я нетерпеливо обшаривала полки. Здесь? Нет. Здесь? Ага.
Я взяла в руки томик под названием «Многоплодные роды. Практическое руководство» и поспешно открыла предметный указатель.
Собаки. Страница сто восемьдесят семь.
Ого, я даже помню главу практически наизусть.
«Часто бывает, что идентичных близнецов очень трудно отличить друг от друга чуть ли не до позднего подросткового возраста, и даже родители не могут их различить. Любопытно, однако, что собаки никогда не испытывают таких трудностей. Собачье обоняние развито настолько хорошо, что домашние питомцы, например, способны даже через несколько недель безошибочно определить по запаху, кто есть кто из близнецов».
Книга перестала прыгать в моих дрожащих пальцах, я уставилась в полную темноту за незашторенным окном, пытаясь свести информацию воедино.
За последний год Кирсти превратилась в тихую, робкую, замкнутую девочку. Она стала напоминать Лидию. До этого момента я приписывала все горю – за последний год у нас троих изменилось поведение.
Но что, если мы сделали чудовищную ошибку? Настолько ужасную, что и представить нельзя? Как нам теперь ее распутывать? Что делать? Что теперь с нами будет? Я знала лишь одно: я не имею права рассказывать об этом никому, включая собственного мужа. Он до сих пор не оправился от потери, а новая информация произведет эффект разорвавшейся бомбы. И незачем бомбу бросать мне – его жене, – пока я не буду полностью уверена, что все это правда.
Но мне нужны доказательства.
С пересохшим ртом, на грани паники я выбралась на лестничную площадку и уставилась на дверь. На слова, составленные из вырезанных букв на глянцевой журнальной бумаге.
«Здесь живет Кирсти».

3

Однажды я прочла исследование, в котором говорилось, что переезд – настолько же травмирующее событие, как развод или смерть родителей. Странно, но я не чувствовала ничего такого. Наоборот, впервые за две недели после встречи с Уокером и после того, как Кирсти сказала те страшные слова, я неистово радовалась , что мы переезжаем. Хотя, может, я просто переутомилась и находилась на грани сумасшествия.
Тем не менее мне нравилось чувство усталости в мышцах, когда я снимала коробки с высоких шкафов. Мне нравился привкус старой пыли во рту, когда я протирала наши бесконечные полки, освобождала их от книг, а потом спускалась на кухню и пила воду.
Однако мои сомнения еще не улеглись. Я попыталась сопоставить историю воспитания и роста близнецов с деталями смерти Лидии. Возможно ли, что мы – родители – не поняли, кого же из девочек потеряли?
Я не знала. И поэтому оставила свои жалкие попытки. Всякий раз, когда я забирала Кирсти из школы, я звала ее «дорогая», «Муми-тролль» и как угодно еще, но не обращалась к дочери по имени. Я боялась, что она опять посмотрит на меня спокойными голубыми глазами и произнесет: «Я Лидия, а не Кирсти. Кирсти умерла. Одна из нас умерла. Мы умерли, а я жива. Меня зовут Лидия, я Лидия. Как ты можешь так ошибаться, ма? Как ты можешь? Как ты можешь?» 
Поэтому я уходила с головой в работу, чтобы прекратить думать.
Сегодня я принялась за самое трудное. Энгус улетел утренним рейсом в Шотландию – устраиваться на новом месте, а Кирсти – Кирсти Джейн Керрера Муркрофт  – была в школе. Я осталась дома одна и решила разобраться на чердаке, где мы хранили вещи Лидии. Лидии Мэй Танера Муркрофт .
На чердак вел деревянный люк на петлях. Я поставила под ним невообразимо легкую алюминиевую стремянку и застыла как вкопанная. Я снова погрузилась в раздумья.
Начни сначала, Сара Муркрофт, и дойди до конца.
Кирсти и Лидия.
Мы дали близняшкам разные, но взаимосвязанные имена, поскольку хотели подчеркнуть их индивидуальности и при этом подтвердить их уникальный статус близнецов: все, как советуют в книгах и на сайтах. Имя «Кирсти» выбрал Энгус в честь своей любимой бабушки. Это шотландское имя, милое и поэтичное.
Дабы соблюсти равенство, я занялась поиском имени для второй малышки. Остановилась на классическом, древнегреческом «Лидия». Я выбрала его частично из-за своей любви к истории и еще потому, что мне очень нравится, как оно звучит. Кроме того, «Лидия» совсем не похоже на «Кирсти».
Также я дала девочкам вторые имена – Мэй и Джейн, в честь моих бабушек. Третьи имена выбирал Энгус – Керрера и Танера, в честь двух крошечных шотландских островков.
Спустя неделю после рождения девочек, задолго до нашего амбициозного переселения в Кэмден, мы перевезли двух наших прелестных новорожденных малышек на заднем сиденье машины домой. Шел мокрый снег. Мы тогда безумно радовались именам близняшек, не переставая, смеялись и целовались в каждой пробке.
И повторяли вновь и вновь…
«Кирсти Джейн Керрера Муркрофт».
«Лидия Мэй Танера Муркрофт».
Когда мы придумывали имена, мы хотели от них очень многого. Нужно, чтобы они были изящно переплетены друг с другом, идеально подходили нашим близняшкам и вдобавок были поэтичными и красивыми. В общем, чтобы они звучали мелодично, а не так грубо и прямолинейно, как Труляля и Траляля.
А что случилось потом?
Пора разгребать чердак.
Я взобралась на стремянку и сильно надавила на чердачную дверь. С жалобным скрипом та отворилась, неожиданно ударившись о стропила. Звук был настолько громким и бесцеремонным, что мне на миг стало страшно, словно наверху что-то спало, и я его ненароком разбудила.
Я достала из заднего кармана джинсов фонарик, включила его и полезла наверх.
Над моей головой навис черный квадрат. Абсолютная тьма и поглощающая пустота. Мне опять стало страшно, я попыталась унять нервную дрожь. Но тщетно. Я была в доме одна, если не считать Бини. Пес спал в плетеной корзине на кухне. Я слышала, как где-то во тьме стучит по шиферной крыше ноябрьский дождь, будто кто-то в раздражении барабанит ногтями по столу.
Тук, тук, тук. 
Во мне зашевелилась тревога. Я взобралась на очередную ступеньку стремянки, думая о Кирсти и Лидии.
Тук, тук, тук. Кирсти и Лидия. 
Когда мы привезли близнецов из роддома, то поняли, что хотя и подобрали им имена правильно, но перед нами стоит новая дилемма: разница между девочками оказалась куда больше, чем разница между их именами.
Наши дочери были невероятно, просто шикарно похожими друг на дружку. Они были самыми одинаковыми среди одинаковых близнецов, были настолько великолепным воплощением «похожести», что нянечки из других палат приходили к нам, чтобы полюбоваться на наших чудесных двойняшек.
Некоторые однояйцевые близнецы рождаются совершенно иными. У них разный оттенок кожи, разные родинки и голоса. Бывают еще и «зеркальные» пары, они похожи друг на друга, но при этом соотносятся, как человек и его отражение в зеркале, где «лево» вместо «право» и наоборот. К примеру, у одного близнеца волосок на голове вьется по часовой стрелке, у другого – тот же самый волосок, но против часовой.
А Кирсти и Лидия Муркрофт были действительно одинаковыми: у обеих такие же снежно-белые волосы, льдисто-голубые глаза, прелестные одинаковые носики-пуговки и очаровательные улыбки – озорные и хитрые. Девочки и зевали одинаково, демонстрируя маленькие розовые ротики совершенной формы. Когда они смеялись, на их щечках возникали абсолютно одинаковые ямочки, даже веснушки и родинки у них были одними и теми же. Они являлись зеркальным отражением друг друга, но без несовпадения правого и левого.
Тук, тук, тук… 
Медленно и как-то робко я поставила ногу на последнюю перекладину стремянки и вгляделась в полумрак чердака, освещая фонариком. Я продолжала думать и вспоминать. Луч фонарика выхватил из темноты коричневую металлическую раму близнецовой коляски «Макларен». В свое время она обошлась нам в кругленькую сумму, но мы не поскупились. Нам хотелось, чтобы близняшки сидели бок о бок и вместе смотрели вперед, пока мы катаем их по дорожкам. Ведь они с самого рождения были одной командой, с самого зачатия. Они лепетали между собой на близнецовом языке и были всецело поглощены общением.
Во время беременности, когда мы ходили на УЗИ, я своими глазами видела на каждом снимке, как близняшки внутри меня придвигаются все ближе и ближе – от телесного контакта на двенадцатой неделе к «сложным объятиям» на четырнадцатой. На шестнадцатой неделе, как подчеркнул мой педиатр, мои близняшки время от времени целовались.
Шум дождя усилился и стал напоминать недовольное шипение. Поспеши. Мы ждем. Поспеши. 
Я не нуждалась в понуканиях, я хотела довести дело до конца. Я энергично водила фонариком, пока луч не осветил сдутую надувную кровать в виде паровозика Томаса. Паровозик Томас со своей вечной слабоумной улыбкой косился на меня. Красно-желтый, дурацкий. Он, конечно, останется здесь. Его братишка из голубого брезента тоже лежит на чердаке. А его-то мы возьмем для Кирсти.
Дочка раз. Дочка два. Желтая и голубая. 
На первых порах, чтобы различать наших малюток, мы покрасили им по одному ноготку на руке и ноге – в желтый и в голубой. Желтый предназначался Лидии, поскольку мы звали ее Лютиком, а голубой – для Кирсти – нашей Незабудки.
Окрашивание ногтей являлось компромиссом – медсестра в роддоме посоветовала нам сделать одной из девочек крошечную татуировку в каком-нибудь конкретном месте: на лопатке или наверху лодыжки – несмываемое пятнышко, чтобы точно не было ошибки. Но мы отказались – это был слишком радикальный, если не варварский метод. Как можно татуировать одну из наших прекрасных, невинных безупречных крошек? Нет, нет и нет!
Но мы должны были их как-то различать и поэтому прибегли к окрашиванию ногтей. В течение целого года мы еженедельно аккуратно и старательно обновляли лак. Позже мы научились различать девочек по их поведению и личным особенностям, и когда они стали отзываться на имена, мы начали одевать их по-разному. Кое-что из тех вещичек до сих пор лежит в мешках на пыльном чердаке.
Одежду мы подобрали того же оттенка, в который красили девочкам ногти: солнечный – для Лютика, лазурный – для Незабудки. Мы не соблюдали излишнюю скрупулезность, но сумели выработать особую родительскую тактику для наших девочек. На Кирсти всегда красовалось что-нибудь голубое: джемпер, носочки либо вязаная шапочка с помпоном, а все остальное могло быть другого цвета. У Лидии же была желтая футболка или шафранная лента в бледно-золотистых волосах.
Поспеши. 
Я бы поспешила, но в этом было явно что-то неправильное. Как можно чем-то заниматься в таком месте, где повсюду стоят картонные коробки, помеченные буквой «Л»?
«Л» – значит Лидия. А картонки будто таращатся на меня с осуждением, они под завязку набиты жизнью моей девочки.
Мне хотелось позвать ее: «Лидия! Вернись, Лидия Мэй Танера Муркрофт!» Мне хотелось выкрикивать ее имя, как тогда, когда она умерла, когда я смотрела вниз с балкона и видела ее неестественно выгнутое хрупкое тельце. Она все еще дышала, но ее было уже нельзя спасти.
И вдруг меня едва не вырвало от пыли. А может, от воспоминаний.
Лидия бежит в мои распахнутые объятия – это мы запускали змея в Хампстед Хит, и она испугалась гудения его крыльев на ветру. Лидия сидит у меня на коленях и усердно выводит свое имя пахучим восковым карандашом первый раз в жизни. Малышка Лидия в отцовском кресле – совсем как гномик, с лукавой улыбкой прячется за развернутым атласом почти с нее ростом. Лидия – тихая, задумчивая, любившая книги, немного отстраненная и чуточку потерянная – походила на меня. Однажды, когда Лидия сидела рядом с сестрой на лавочке в парке, она произнесла: «Мам, садись между мной, почитай нам книжку». 
Между мной ? Даже теперь я ощущала в словах Лидии тревожную неясность, размыв идентичности. Но нашей любимой Лидии нет… Или я ошиблась, и она жива, хоть все ее вещи и рассованы по коробкам на чердаке? Если это так, то как нам распутать клубок, не разрушив семью?
Это просто невыносимо, сказала я себе.
Давай, Сара, работай. Разбирайся на чердаке. Делай то, что надо. Забей на тоску, освободись от ненужного хлама, езжай в Шотландию, на остров Торран, где огромное безбрежное небо, а твоя Кирсти – Кирсти, Кирсти, Кирсти – будет свободной и беззаботной. Мы сбежим от прошлого, улетим туда, как гаги, что проносятся над горами Куллинз.
Одна из коробок оказалась открытой.
Я уставилась на нее с ужасом и замешательством. Это была самая большая картонка, мы сложили в нее игрушки Лидии, и кто-то ее грубо вскрыл. Но кто? Энгус, наверное. Зачем он так поступил? Да еще проявил небрежность? И почему он мне не сказал? Ведь мы обсуждали все, что касалось вещей Лидии. А теперь он роется в игрушках Лидии и ничего мне не говорит!
Дождь зашумел с новой силой. Очень близко – в нескольких футах над головой.
Я нагнулась к открытой коробке и только открыла клапан, чтобы заглянуть внутрь, как услышала посторонний звук. Характерное металлическое дребезжание. Стремянка? На нее кто-то лезет?
Да.
Мне не померещилось. В доме кто-то есть. Как он или она вошли, и я не услышала? Кто лезет на чердак? А Бини на кухне даже не залаял.
Я вздрогнула. Может это и глупо, но я испугалась.
– Эй! Кто здесь?
– Ты в порядке, красотка?
– Энгус!
Он улыбнулся. Со второго этажа пробивался свет, и в колеблющихся тенях Энгус напомнил мне злодея из малобюджетных ужастиков – их тоже подсвечивали снизу для пущего эффекта.
– Господи, Энгус, как ты меня напугал!
– Прости, малыш.
– Я думала, ты на полпути в Шотландию.
Энгус встал напротив меня. Он долговязый – шесть футов три дюйма, и ему пришлось слегка нагнуться, чтобы не удариться о стропила своей красивой темноволосой головой.
– Паспорт забыл. А его теперь надо всегда предъявлять, даже на внутренних линиях.
Энгус посмотрел мне через плечо на вскрытую коробку с игрушками. В воздухе между нами висела пыль, подсвеченная моим фонариком. Мне захотелось направить луч прямо ему в лицо. Он хмурится, улыбается или сердится? Мне не разглядеть – он слишком высокий, и здесь слишком темно. Но он чувствует себя здесь неловко и натянуто ведет себя.
– Сара, что ты делаешь? – спросил он.
Я навела фонарь прямо на картонку, которую так грубо и небрежно вскрыли.
– А сам как считаешь? – Ясно.
Очертания фигуры моего мужа выглядели неясными и угрожающими. Зловещими. Злыми. Как будто он замышляет нечто нехорошее. Но почему?
– Я разбираю вещи, – выпалила я. – Гас, ты понимаешь, нам надо хоть что-то сделать… с ними… – Я уставилась на его лицо, скрытое в полумраке. Я почувствовала, что горе опять подкрадывается ко мне. – Нам нужно разобраться с одеждой и игрушками Лидии. Я знаю, что тебе не хочется, но нам необходимо что-то решать: брать нам ее вещи с собой или сделать с ними что-нибудь еще?
– Выкинуть?
– Может быть…
– Ага… Но я даже не знаю…
Молчание. И непрерывный шум дождя.
Мы застряли здесь – на темном чердаке кэмденского дома. Мы погрязли во всей этой рутине. Я хочу, чтобы наша жизнь продолжалась, но мне надо выяснить правду насчет коробки.
– Энгус?
– Слушай, мне пора. – Он повернулся и направился к люку. – Давай потом поговорим, я позвоню тебе по скайпу с Орнсея.
– Энгус!
– Я взял билеты на следующий рейс, но я могу опоздать, если не потороплюсь, иначе мне вообще придется целую ночь торчать в Инвернессе. – Он уже был внизу, и его голос звучал глухо.
Он уходил, как будто скрывался с места преступления – втихаря с виноватым видом.
– Стой!
Я чуть не упала со стремянки, спускаясь вслед за ним. Он уже спрыгнул с лестницы.
– Энгус, подожди! 
Он обернулся, глядя на часы на запястье.
– Что?
– Слушай, – я не хотела задавать свой вопрос, но я была должна это сделать, – ты открыл коробку с игрушками Лидии?
Роковая пауза.
– Да, – произнес он.
– Энгус, но зачем? Ради всего святого, зачем?
– Потому что Кирсти надоело играть со своими игрушками.
Он пытался говорить ровным тоном, но у меня появилось ужасное чувство, что он лжет.
Мой муж обманывает меня. 
Я растерялась. Но решила не отступать и кинуть ему ответную реплику.
– То есть ты, Энгус, залез на чердак и достал Кирсти игрушку Лидии? Я права?
Нас разделяли три ярда. Он застыл внизу на лестничной площадке и смотрел на меня, задрав голову и не мигая. Мы уже сняли картины со стен второго этажа, а там, где раньше стояла мебель – мой нелюбимый книжный шкаф и любимый комод Энгуса (наследство от бабушки), были большие светлые квадраты.
– Ну и что, Сара? Какие проблемы? Я что – вторгся на вражескую территорию? – мрачно начал оправдываться он.
Обычно он ведет себя подобным образом перед тем, как окончательно рассердиться. Я вспомнила, как он ударил своего бывшего начальника.
Отец Энгуса часто поколачивал свою жену.
Нет. Энгус – мой муж, и он никогда и пальцем меня не тронет. Но когда он заговорил, я поняла, что он действительно зол:
– Кирсти было плохо, она жаловалась, что очень скучает по Лидии. Тебя, Сара, дома не было – вы с Имоджин пили кофе… А я решил дать Кирсти что-нибудь из игрушек Лидии. Я решил, что тогда она немного успокоится. И ее тоска развеется. Вот и все. Неужто непонятно?
Его сарказм порой убийственен.
– Но…
– Ну а что я мог? Отказать ей? Сказать, чтобы помалкивала и дальше играла со своими львами и леопардами? Или велеть ей забыть, что у нее была сестра?
Он повернулся и сбежал вниз по ступеням. Когда он все мне объяснил, стыдно стало мне. Думаю, на его месте я поступила бы точно так же.
– Энгус.
– Ну? – нехотя произнес он.
– Извини. Прости, что устроила тебе допрос. Я была в шоке, правда.
– Тш-ш, – он посмотрел на меня в упор, на его лице появился намек на улыбку. – Забудь об этом, милая. На Орнсее увидимся. Вы поедете по суше, а я полечу по воздуху.
– И ты окажешься в Шотландии раньше меня?
– Ага!
Он невесело рассмеялся, попрощался и ушел к себе, чтобы взять паспорт.
Он не собирался опаздывать в аэропорт на свой рейс в Шотландию.
Я слышала, как он пересекает кухню, и перед моим внутренним взором сияла его белозубая улыбка.
Хлопнула входная дверь. Энгус ушел. Неожиданно я осознала, что физически скучаю по нему.
Я хотела его. До сих пор. Очень сильно, наверное, сильнее, чем когда-либо за прошедшие годы.
Мне захотелось, чтобы он вернулся домой и расстегнул свою рубаху, чтобы мы занялись сексом – мы не делали этого столько месяцев. Еще я хотела, чтобы он тоже возжелал меня и сорвал с меня одежду, как в наши первые годы, когда мы приходили с работы, без лишних слов раздевались в прихожей и занимались любовью, где попало: на кухонном столе, на полу в ванной, в саду под дождем, охваченные сладкой страстной горячкой.
Затем мы лежали и смеялись, а наши тела блестели от пота. От самых дверей до того места, где мы любили друг друга, тянулся след из разбросанной одежды: прямо след из хлебных крошек за Мальчиком-с-пальчик. Мы медленно шли обратно, подбирая сперва трусы, потом джинсы, мою футболку, его рубашку и жилетку, мой джемпер. И мы ели холодную пиццу. Светясь от радости, ликуя, не испытывая никакого чувства вины.
Мы были счастливы. Счастливее, чем любая известная мне парочка. Иногда я по-черному завидую нам тогдашним , словно я – злобный сосед прошлой себя. Типа «чертовы Муркрофты со своей замечательной жизнью, сказочными красавицами-близняшками и симпатичным псом».
Но при этом, даже пребывая в таком настроении, я отлично понимала, что мое представление отчасти иллюзорное и надуманное. Наша жизнь далеко  не всегда была столь гармоничной. Долгой темной зимой, сразу после рождения близнецов, мы едва не развелись.
Кто был виноват? Может, я, а может, Энгус или секс как таковой. Конечно, я предполагала, что после появления детей наша личная жизнь ухудшится, но не насовсем же!.. Однако именно так и случилось. После того как я родила, Энгус отказался от секса. Он не хотел прикасаться ко мне, а если и делал это, то так, будто мое тело было не предметом желания, а чем-то неведомым и странным, чем-то, требующим пристального изучения. Однажды, глядя в зеркало, я заметила, что он смотрит на меня, оценивая мою новую, материнскую, наготу – целлюлит и подтекающие соски. И по его лицу тогда пробежала гримаса.
Мы не занимались любовью почти год.
Когда близняшки начали спать по ночам и я более-менее оправилась, то пыталась его соблазнить. Но всякий раз я встречала отказ под маловнятными предлогами: слишком устал, пьян, завален работой. Он практически перестал бывать дома.
И я вырвалась из одиночества на несколько кратких вечеров, я находила секс везде. Энгус работал тогда у «Кимберли и компании», он с головой окунулся в новый проект и постоянно заявлялся домой поздно, чуть не в открытую игнорируя меня. Чувствуя себя покинутой, я нырнула в черную дыру раннего материнства и пропала в бездне. Я одурела от того, что была вынуждена одна справляться с двумя орущими младенцами. Когда мне позвонил бывший парень и поздравил с рождением детей, я немного возбудилась. Вспомнила старые времена и тотчас бешено вцепилась в это чувство. «А ты не хочешь заскочить ко мне в гости? Поболтаем, выпьем, хоть на меня посмотришь».
Энгус бы сам, по своей воле, никогда бы не догадался, но я закончила легкую интрижку сама: взяла и просто выложила ему все – так сильно мучила меня совесть. Хотя в конечном счете я решила наказать мужа. Видишь, как мне было больно.  По иронии судьбы именно мое горькое и трудное признание спасло нас и возобновило нашу половую жизнь.
Тогда-то Энгус и начал воспринимать меня по-другому. Я была в его глазах уже не вечно усталой, занудной и молчаливой мамашкой, донельзя его раздражающей, – о нет, теперь я снова превратилась в желанный объект. Я стала сексуальной женщиной, за которую стоит побороться. И Энгус вернул меня, отвоевал и крепко в меня вцепился. Трахнув меня, он простил меня. А потом была супружеская терапия, и в нашем не очень веселом цирке все вернулось на круги своя. Ведь мы действительно любили друг друга.
Но я всегда буду задумываться о том, что сделанного мной не исправить. Мы спрятали этот скелет в шкафу и скрывали его долгие годы. Мы оба – мастаки, когда надо что-нибудь прятать.
Наконец я очнулась от грез. Я находилась на чердаке, разглядывая коробки, в которых было заключено все движимое имущество нашей умершей дочери. В итоге ко мне пришло решение: вещи поедут на склад. Там им и место.
Конечно, это малодушие, полумера, но если я потащу за собой в Шотландию что-то, связанное с Лидией, я сломаюсь. Такого мне не вынести. Да и зачем мне себя терзать? Чтобы потакать странному поведению Кирсти, которое вроде бы проходит? Но и предать их забвению – жестоко и невозможно.
Когда-нибудь я их выкину, но не сейчас.
Поэтому они отправятся на склад.
Я приободрилась и с воодушевлением взялась за работу. Три часа я паковала, заклеивала коробки скотчем, перекладывала и опять паковала, спустилась вниз, наскоро поела супу со вчерашним хлебом и взяла мобильник. Результаты трудов меня обрадовали, оставалось сделать еще одно дело, разрешить маленькое сомнение, и со всеми глупостями будет покончено.
– Мисс Эмерсон?
– Слушаю вас.
– Эээ… здравствуйте, это Сара Муркрофт.
– Простите, Сара, не узнала сразу. И зовите меня, пожалуйста, Нуала!
– Да… – пробормотала я и запнулась.
Мисс Эмерсон – учительница Кирсти: красивая, увлеченная, аккуратная. Ей двадцать с чем-то лет, и весь последний ужасный год она являлась для меня источником успокоения. Ученики – и Кирсти тоже – звали ее «мисс Эмерсон», и мне казалось, что обращаться к ней по имени невежливо, по крайней мере, мне. Но мне нужно попробовать:
– Нуала…
– Да-да?
Судя по голосу, она спешит. Сейчас пять часов, Кирсти на продленке, но у учительницы всегда много работы.
– Эээ… вы можете уделить мне минутку? Я хочу кое-что спросить о Кирсти.
– Нет проблем, хоть целых пять минуток. Что вы хотели узнать?
– Мы скоро переезжаем.
– На Гебриды? Я в курсе. Нашли себе другую школу?
– Да, нашли, она называется Килердэйл. Я читала бюллетени УСО – она двуязычная, преподавание ведется по-английски и по-гэльски. Естественно, со «Святым Лукой» не сравнить, но…
– Сара, вы, кажется, хотели задать вопрос?
В ее голосе не слышно нетерпения, но тон деловитый. Может, она параллельно еще чем-то занята.
– Извините. Разумеется, хотела.
Я уставилась в полуоткрытое окно гостиной.
Дождь прекратился, наползал ветреный осенний вечер. С деревьев на противоположной стороне улицы ворохом осыпались листья. Я сжала телефон в кулаке и произнесла:
– Нуала, – я напряглась, будто собиралась нырнуть в ледяную воду. – Вы не замечали в последнее время никаких странностей в поведении Кирсти?
Краткая пауза.
– Странностей?
– Ну да, странностей.
Жалкая попытка, но что я еще могу сказать? Ой, здрасте, мисс Эмерсон, а Кирсти в школе говорит, что она – не Кирсти, а Лидия – ее умершая сестра?
– Нет, ничего подобного я не заметила, – у мисс Эмерсон добрый голос. Специально, чтобы общаться со скорбящими родителями . – Конечно, Кирсти тоскует по сестре, но я могу точно утверждать, что, несмотря на обстоятельства, она у вас хорошо справляется. Не волнуйтесь.
– Спасибо, – произнесла я. – Можно еще вопрос?
– Не стесняйтесь.
Я вновь собрала волю в кулак. Я хотела узнать, как Кирсти читает. С некоторых пор у нее это стало получаться гораздо лучше, что меня, если честно, тоже напрягало.
– Нуала, а как у Кирсти с учебой? В последнее время не было каких-то особых изменений в ее развитии, в ее способностях?
Снова молчание. Долгое.
– Ну… – Нуала нарушила паузу.
– Что?
– Ничего страшного, но думаю, вам стоит обратить на это внимание.
Деревья гнулись и дрожали на ветру.
– Что случилось?
– Кирсти действительно стала очень бегло читать, причем за короткий период времени. Она совершила удивительный скачок. И еще – ей всегда хорошо давалась математика, а сейчас… уже не так хорошо, – я представила себе, как Нуала на другом конце линии неловко пожала плечами. – Полагаю, для вас это является сюрпризом.
Я решила озвучить опасения учительницы.
– У ее сестры чтение всегда шло хорошо, а математика не очень.
– Возможно, вы правы, – согласилась со мной Нуала.
– А еще что? Есть еще какие-нибудь… странности?
Последовала очередная тягостная пауза.
– Пожалуй, да, – произнесла Нуала спустя минуту. – Последние пять недель Кирсти стала больше общаться с Рори и Адели.
В воздухе кружились опавшие листья.
– Рори, – повторила я. – И Адели.
– Да, именно с ними, – чуть помедлив, продолжала Нуала. – Вы, вероятно, знаете, что именно с ними дружила Лидия. А со своими прежними приятелями Кирсти почти не разговаривает.
– С Золой и Тео?
– Да. Все произошло внезапно, но Кирсти всего семь, а в этом возрасте такие вещи часто случаются.
У меня пересохло в горле.
– Да, – выдавила я. – Я понимаю.
– Ради бога, не тревожьтесь. Я бы даже и не заметила, если бы вы не спросили о развитии Кирсти.
– Но…
– Сара, я, как педагог, считаю, что Кирсти старается как-то компенсировать отсутствие сестры, пытается чуть ли не сама стать Лидией, чтобы заменить ее и унять горе. Например, она стала лучше читать, дабы заполнить утрату. Я не детский психолог, но, похоже, в поведении Кирсти нет ничего необычного.
– А…
– Дети переносят потерю по-своему, и возможно, это просто часть восстановительного процесса. Кстати, когда вы уезжаете? Скоро?
– Да, – ответила я. – В ближайшие выходные.
Мобильник, зажатый в руке, показался мне чудовищно тяжелым.
Я посмотрела на элегантные домики, на припаркованные машины, блестящие в свете уличных фонарей. Уже совсем стемнело, но небо было чистым, и в нем мигали огоньки множества самолетов, кружащих над Лондоном, – они сияли, будто искорки над огромным невидимым костром.

4

Энгус Муркрофт припарковал возле отеля «Селки» взятую напрокат в аэропорту Инвернесса дешевую машину, выбрался наружу и посмотрел в ту сторону, где за грязевой отмелью и морем виднелся Торран. В солнечном небе не маячило ни единого облачка – настоящая редкость для пасмурной ноябрьской погоды. Воздух был чист, но Энгус едва различал дом, стоящий на покрытых водорослями скалах у подножия белого маяка.
Прикрывшись ладонью от солнца, Энгус бегло взглянул на новое жилище для своей семьи, но его раздумья прервал скрип тормозов подъехавшего автомобиля.
Из старого синего «Рено» вылез его друг Джош Фридленд, одетый в толстый аранский свитер и джинсы, слегка присыпанные гранитной крошкой. А может, сланцевой. Или, вообще, мраморной. Энгус махнул ему рукой и мельком взглянул на свои собственные джинсы. Да… он наверняка будет скучать по дорогим костюмам и шелковым галстукам.
– А вот и наш белый колонист! – поприветствовал его Джош.
Мужчины обнялись, похлопав друг друга по спине. Энгус извинился, что припозднился из-за того, что не успел на самолет, но Джош велел ему выкинуть всякие глупости из головы.
Энгус мысленно отметил иронию ситуации – раньше постоянно опаздывал именно Джош. Прежде Джош был самым ненадежным человеком во всей Великобритании. Но с тех пор многое изменилось.
Мужчины повернулись к берегу пролива.
– Прикинь, Джош, – пробормотал Энгус. – Я и забыл, как здесь красиво.
– Ну, а когда  ты был тут в последний раз?
– Когда летом приезжал. С тобой и с ребятами.
– Серьезно? – изумился Джош и расплылся в искренней улыбке. – Наркоман за бортом! Наркоман за бортом!
Он произнес кодовую фразу из того знаменитого лета, когда они, студенты колледжа, поехали на остров бабушки Энгуса. Они провели просто эпический уикенд – пьянствовали, орали, жутко надоели местным своим поведением – и шикарно повеселились. А однажды роскошной шотландской летней ночью, когда не бывает темноты и небо залито фиолетовым светом, они чуть не потопили весельную лодку, совершив титанический заплыв с острова Скай. А потом вдруг появились тюлени, которые пристально наблюдали за их дурной компанией. Вот тогда-то и появился «наркоман за бортом» – Джош, закинувшийся «экстази», попытался обнять тюленя и рухнул в холодную воду. Времени было около одиннадцати вечера.
Все могло закончиться трагически, но им тогда исполнилось по двадцать с небольшим, и, похоже, они были бессмертны. Полностью одетый Джош доплыл до острова, и в обветшалом домике смотрителя маяка они опять напились в хлам.
– Сколько лет-то прошло? Пятнадцать? Господи Иисусе! – разглагольствовал Джош, засунув руки в карманы и поеживаясь от ветра, который ерошил волосы на его рыжей еврейской голове. – Но и оторвались мы тогда знатно, да? Сколько сидра тогда выпили на Коруиске… С кем-нибудь из парней еще видишься?
– Не особо…
«И сам знаешь, почему»,  – мог добавить Энгус, но промолчал.
Джош, конечно, знал, почему .
Весь прошедший год после смерти Лидии Энгус главным образом общался с Джошем, а не с прочими друзьями – они подолгу беседовали по телефону и засиживались в пабах, когда Джош наведывался в Лондон. Встречи у них получались больше похожими на сеансы у психотерапевта: говорил в основном Энгус, а Джош честно и искренне слушал, как Энгус рассказывал о Лидии. Он не замолкал часами, пока слова не начинали перемешиваться с пьяной слюной, и его не подкашивал вызванный виски хмельной сон.
Джош был единственным человеком, который видел, как Энгус рыдает, оплакивая умершую дочь: это случилось в тот роковой вечер, когда ночной цветок страдания открылся и распустился. Тогда Энгус нарушил свое табу, и, возможно, все было даже к лучшему. Мужчины сидели друг против друга: Джош слушал, а Энгус рыдал взахлеб.
Ну а теперь?
Джош копался в телефоне, и Энгус принялся разглядывать Торран. Оказалось, что идти до острова через грязевые поля надо гораздо дольше, чем он помнил. Значит, сперва им нужно спуститься в приливную полосу, обогнуть крупный приливный остров Салмадейр, а затем по дамбе попасть на меньший островок Торран. Путь занимал, по меньшей мере, минут тридцать-сорок.
И это тоже было очень важно, поскольку утлая лодка, которую они прежде использовали, давным-давно сгнила. Других средств для переправы у них не имелось. Получалось, что ему, Саре и Кирсти придется всякий раз брести через сырую и скользкую отмель, чтобы добраться до дома, да и то только при низком приливе.
– Ты не знаешь, тут кто-нибудь продает моторку недорого?
Джош оторвался от мобильника.
– Парень, ты хочешь сказать, что у тебя нет лодки ?
– Ага.
– Шутишь? Гас, ну ты даешь! Как вы сможете жить на Торране без лодки?
– Никак. Но мы должны выкручиваться, пока я не достану лодку. Все упирается в деньги.
– Могу тебя на своей подбросить хоть сейчас.
– Нет, я хочу пойти через грязевые поля – попробовать.
Джош наклонил голову, скептически ухмыльнувшись.
– Ты хоть забыл, насколько это опасно?
– Нет.
– Гас, послушай меня. Ночью, после гражданских сумерек, лучше по трясине не ходить даже с фонарем. Подвернешь лодыжку на камнях или увязнешь в грязи – и конец тебе.
– Джош…
– На Скае твоих криков никто не услышит – половина летних домов на побережье пустует! Зимой вода студеная, и ты сразу погибнешь.
– Джош, хватит! Торран, между прочим, мой остров. Я там практически все детство провел.
– Но ты ведь почти всегда жил здесь летом, да? А на Гебридах с декабря по февраль световой день пять часов длится, если не меньше. Подумай хорошенько, парень. Зимой на Торране может быть тяжко, даже если лодку купишь – все равно можно там застрять на неделю.
– Ладно тебе. Зимы здесь не сахар. Я знаю, что будет нелегко. Но мне без разницы.
Джош хмыкнул.
– Понял тебя. Делай, как знаешь.
– Ты мне по телефону говорил о приливах, – продолжал Энгус. – Во сколько он нынче вечером начнется?
Джош взглянул на отступающее море, затем уставился на Энгуса.
– Я же тебе кинул ссылку по электронке – официальная таблица приливов Маллейга, там все подробно.
– Я еще почту не проверял – с самого утра путешествую.
Джош кивнул. Он задумчиво смотрел то на грязевую отмель, то на подсыхающие на слабом солнце водоросли:
– Ладно… Сейчас отлив… максимума он достигнет в четыре. В твоем распоряжении час до и час после. В общем, нам еще тридцать минут нужно где-нибудь болтаться, часиков до трех.
Между приятелями опять повисло молчание. Энгус сообразил, что сейчас будет. Мягким тоном его друг задал вопрос:
– Как Кирсти?
Вот именно – как Энгус и предчувствовал. «Как Кирсти?» или «Как дела  у Кирсти?»
И что ответить?
Энгусу хотелось рассказать другу правду. Что примерно полгода назад Кирсти начала вести себя очень странно, и с его единственной оставшейся в живых дочерью произошло нечто непонятное. Личность Кирсти пугающе изменилась. И на этой почве Энгус чуть было не пошел к врачу, но в самый последний момент нашел верное средство. Весьма специфическое.
Но он не мог никому в этом признаться, даже Джошу. Ведь Джош наверняка растрезвонит все Молли, своей жене, а Молли с Сарой – закадычные подружки. А Сару не следует посвящать в новые проблемы… в принципе, ей вообще не стоит знать о кардинальных переменах, случившихся в их семье.
Энгус ей просто-напросто не доверял в подобных вопросах.
Энгус не доверял ей уже много месяцев – во многих вопросах.
Похоже, придется врать.
– С Кирсти нормально. Для данной ситуации.
– Ага. А Сара? Она как – в порядке? Не хочу быть навязчивым…
Очередной неизбежный допрос.
– Разумеется, у нее все хорошо. У нас все отлично. Сара безумно хочет переехать, – заявил Энгус, стараясь говорить небрежным тоном. – Кирсти мечтает русалку увидеть или тюленя. Думаю, что со всяким зверьем ей повезет.
– Ха!
– Джош, ты говоришь, нам полчаса нужно где-то болтаться? Может кофе попьем?
– Давай. Заодно вспомнишь старую забегаловку, ее уже не узнать, – сказал Джош, толкнув заскрипевшую дверь паба.
И Джош не ошибся – едва они переступили порог «Селки», Энгус удивленно завертел головой по сторонам.
Грязная уютная пивнушка, где собирались рыбаки-селедочники, преобразилась. Вместо попсы в колонках играл турбо-фолк – бойраны и скрипочки, а ветхий ковер на полу сменился дорогущей серой плиткой.
В противоположном конце помещения висела доска, на которой было мелом написано: «мясо лобстеров». Молодая круглолицая девчонка орудовала за барной стойкой, где были раскиданы рекламные программки местных театров и брошюры о том, как наблюдать за орланами. Барменша угрюмо теребила колечко в носу – она явно обиделась на то, что Джош заказал лишь два кофе.
Энгус был впечатлен, но не шокирован: подумаешь, обычные дела, просто появился еще один новомодный отель с гастропабом, рассчитанный на богатых туристов, которые прилетали в Хайленд и на Гебриды в поисках свежих впечатлений.
А пропахшей кислятиной пивнушки, которую Энгус помнил двадцать лет назад, конечно, и в помине не было.
Хотя сейчас туристы отсутствовали – какие приезжие будут мерзнуть на острове в середине ноября? Холодно, да и не сезон. Единственными клиентами были местные.
– Да, оба с молоком. Спасибо, Дженни.
Энгус посмотрел в угол. За круглым деревянным столом сидели пятеро разномастных мужиков, зато в почти одинаковых свитерах без ворота. Кроме них, в баре больше никого не было. Мужики покосились на Энгуса поверх своих пинтовых кружек с пивом и замолчали.
Затем они повернулись друг к другу с заговорщицким видом и возобновили беседу на очень странном языке.
Чтобы не таращиться на них, Энгус спросил Джоша:
– Гэльский?
– Он самый. На Слейте ты его повсюду услышишь. Здесь рядом недавно гэльский колледж построили. И в школах его учат, само собой, – Джош усмехнулся. – Но я готов поспорить , что, пока мы сюда не пришли, они болтали по-английски. Они так шутят – прикалываются над новенькими.
Джош поднял руку и помахал одному из мужчин – небритому крепышу приятной внешности лет под сорок на вид.
– Как жизнь, Гордон?
Гордон ответил с мрачной улыбкой.
– Здорово, Джошуа. Здорово. Ciamar a tha thu fhein?
– Прекрасно. Но в мою тетку ударила молния! – воскликнул Джош с добродушным видом. – Гордон, ты ведь не забыл , что я никогда не учил гэльский?
– Ничего, Джош, может, еще как-нибудь попробуешь – и выучишь.
– Хорошо, я тебе обещаю. Позже пересечемся!
Барменша с пирсингом принесла кофе. Энгус посмотрел на две маленькие чашки, которые казались еще меньше в руках Джоша – грубых красных лапищах каменщика.
Энгус жаждал скотча. Само собой разумеется, что в Шотландии ты должен пить шотландский виски – но ему было неловко глотать спиртное после полудня, да еще в обществе непьющего Джоша.
Вот ведь парадокс! Если говорить начистоту, то Джош Фридленд не всегда слыл трезвенником. В юности он изрядно напивался. Когда другие ребята из университета – в том числе и Энгус – экспериментировали с чем попало, Джош совершал смертельные виражи. Синтетические таблетки на вечеринках привели его к серьезной героиновой зависимости, и дальше – в темноту и ужас. Несколько лет казалось, что Джош пошел в разнос полностью и его нельзя вытащить, хотя они пытались, особенно Энгус.
Но внезапно в возрасте тридцати лет Джош спас себя сам . С помощью «Анонимных наркоманов».
Джош ударился в трезвость с тем же пылом, с каким раньше кололся. Он не пропускал ни одной ежедневной встречи за шестьдесят дней, одолел программу «двенадцати шагов» и вверил себя высшим силам. Потом он познакомился с симпатичной богатой молодой женщиной по имени Молли Маргеттсон, естественно, на встрече «АН» в Ноттинг-Хилле. Она сидела на кокаине, но избавилась от зависимости, как и Джош.
Джош и Молли сразу понравились друг другу и вскоре поженились. Церемония была малолюдной и трогательной, а затем они уехали из Лондона на север. Они продали квартиру в Холланд-парке и купили симпатичный домик в самом сердце тех мест, которые всегда любили: на Слейте, прямо возле воды, в полумиле от «Селки», неподалеку от острова бабушки Энгуса.
Пролив Слейт прекрасен – от него у Энгуса всегда дух захватывает.
Джош работал каменщиком, а Молли замечательно совмещала домоводство и бизнес: торговала фруктами, вареньем, медом и чатни – на жизнь хватало. Иногда она рисовала картины.
Энгус задумчиво смотрел на дальнюю стенку. Годами он жалел Джоша, а теперь, как оказалось, завидует ему. Да, он искренне радовался за них с Молли, но и завидовал первозданной чистоте их жизни: только воздух, камни, небо, стекло, соль, скалы и море. А еще гебридский вересковый мед. Значит, и Энгуса тоже потянуло к истокам. Смыть бы с себя городскую пыль и все сложности и погрузиться в чистоту. Морской воздух, настоящий хлеб, сильный ветер, дующий в лицо.
Друзья прошли к столику подальше от Гордона и его гэльскоговорящей компании. Джош сел, отхлебнул кофе и с хитрой улыбкой сказал:
– Это Гордон Фрейзер, наш мастер и умелец. Занимается всякой всячиной от Кайлерхеа до Ардвасара – тостерами, моторками, оставшимися в одиночестве замужними бабами. Если тебе надо лодку, он может помочь.
– Ага. Я его припоминаю вроде бы, – Энгус пожал плечами.
Значит, Гордон Фрейзер… А что он, Энгус, вообще способен воскресить в своей памяти из тех лет? По правде говоря, ему до сих пор немного стыдно оттого, что он ошибся с расстоянием от острова Торран до суши.
Наверное, он стареет.
И главное – память его уже подвела, не подведет теперь и судьба? Он сам-то верит в мирную жизнь с Сарой на острове? А им будет очень трудно, если учесть, что Сара лазит на чердаке по коробкам с фонариком в руках.
А если она ему врет? Опять?
Он хотел подумать о чем-нибудь другом.
– Джош, а насколько все изменилось на Торране? Совсем плохо?
– Ты про дом? – уточнил Джош. – Парень, приготовься к худшему . Я, конечно, за хибарой смотрел – я тебе говорил по телефону, и Гордон тоже, он к твоей бабушке хорошо относился, и рыбаки там останавливались, но все-таки домишко не в лучшем виде, это факт.
– А смотрители маяка?
Джош покачал головой:
– Они приезжают раз в две недели и совсем ненадолго: линзу почистят, батарею проверят, и работа закончена, можно бухать в «Селки».
– Ясно.
– Мы старались, но ты же понимаешь, жизнь такая штука, что бывает и своих дел полно. Да и Молли не любит, когда берут ее лодку. Твоя бабушка последний раз приезжала четыре года назад, и с тех пор в доме никого толком не бывало.
– Четыре года – долгий срок.
– Именно, парень. Четыре длиннющих гебридских зимы – сырость, плесень, ураганы, и все это имеет последствия, – вздохнул Джош, но опять повеселел. – Хотя у вас прошлым летом были незаконные жильцы.
– У нас?
– Ага. Но они оказались вполне нормальными. Два парня и две милые девчонки. Детишки, студенты. Они как-то вечером завалились в «Селки», крутые, как яйца, и Гордон с ребятами рассказали им разных сказочек, дескать, что на Торране водятся привидения. Студентам стало интересно, и они утром уехали на Торран. Но они бед не натворили, только сожгли почти все дрова, которые оставались после твоей бабушки. Лондонцы, что с них взять.
Энгус оценил юмор ситуации. Он вспомнил, как они с университетскими ребятами приехали из Лондона и вели себя точно так же: сидели в пабе, слушали страшилки местных жителей про Скай и угощали их выпивкой. Все эти байки были придуманы темными зимними вечерами, чтобы убить время. Бабушка рассказывала ему точно такие же истории про Скай: про Вдову из Портри, про ужас, что бродит во тьме, и самую страшную – про Груагах: волосы у нее белы как снег, и она оплакивает свое отражение…
– А ты чего не появлялся?
– Что?
– Тебя здесь целых пятнадцать лет не было, – продолжал Джош. – Почему?
Энгус нахмурился и вздохнул. Вопрос хороший, он бы и сам себе такой задал. Он лихорадочно начал искать ответ.
– Не знаю. Хотя нет. Может, для меня Торран стал чем-то вроде символа, домом, куда я когда-нибудь вернусь. Потерянным раем. Словно до него – пять миллионов миль. Я действительно хотел здесь побывать, когда вы с Молли сюда переехали, но… – опять зловещая пауза. – Но у нас родились девочки, близнецы, и все изменилось. В корне. У нас – двое орущих младенцев. Грудных. А здесь суровый климат. Есть причины испугаться, Джош. Да ты и сам поймешь, когда у вас с Молли будут дети.
– Если  у нас будут дети, – Джош покачал головой и уткнулся носом в чашку с пятнами от выпитого кофе с молоком. – Если.
Межу ними повисла напряженная тишина, сдобренная горечью. Один мужчина грустил об умершем ребенке, а другой – о детях, которых у него нет.
Энгус допил остывший кофе, повернулся на неудобной деревянной скамье и посмотрел в окно, забранное толстым ветроустойчивым стеклом – такие вставляют в иллюминаторы самолетов.
Стекло искажало прекрасный вид на Торран и делало его отвратительным. Пейзаж был косым, размазанным и неправильным. Энгус вспомнил слабоосвещенное лицо Сары в полумраке чердака. Когда она лазила по коробкам.
С этим пора кончать.
– Отлив в самом разгаре, – встрепенулся Джош. – Дружище, у тебя два часа. Ты уверен, что доберешься? Может, мне проводить тебя или на лодке довезти?
– Нет. Сам дошлепаю.
Мужчины покинули паб. На улице стало промозгло, и вместе с отливом усилился ветер. Энгус махнул Джошу на прощание, мол, завтра к вам зайду,  и машина Джоша тронулась, разбрызгивая грязь.
Энгус открыл багажник и достал рюкзак. Сегодня утром, в дешевой гостинице в Инвернессе, он аккуратно сложил туда все, что понадобится ему в первую ночь на острове. Остальное он купит завтра, а сейчас ему нужно поспеть на остров до темноты.
Через грязевую отмель.
Энгусу вдруг сделалось неловко, будто кто-то с усмешкой наблюдал, как он подтягивает лямки рюкзака, распределяя вес. Он рефлекторно обернулся в поисках прилипших к окнам лиц или детей, которые смеются и тыкают на него пальцем, но на него таращились только голые деревья и притихшие дома. Людей было не видать. Пора отправляться в дорогу.
Тропинка начиналась прямо от «Селки» – от парковки и вниз по обомшелым и выветренным каменным ступеням. Энгус зашагал вперед. После лестницы тропа огибала ряд деревянных лодок, вытащенных высоко на берег подальше от надвигающихся зимних штормов. Затем она спускалась еще ниже – в раскинувшийся на много акров лабиринт из покрытых водорослями камней и вонючей грязи, да там и пропадала. Энгус прикинул, что весь путь займет около получаса.
Неожиданно у него зазвонил мобильник.
Энгус удивился, что здесь есть сигнал, у него мелькнула тень надежды, что телефон поймает сеть и на Торране. Он поставил рюкзак на гальку и достал мобильник из кармана джинсов.
«Сара», – гласила надпись на экране.
Уже четвертый звонок за сегодняшний день.
– Привет.
– Ты там?
– Еще нет. Только иду туда. Я сейчас на Орнсее. Видел Джоша только что.
– Ну и как там?
– Солнце мое, я не знаю! – воскликнул он. – Я ж тебе сказал: я еще не доковылял до Торрана! Давай я сперва доберусь до острова и сразу же тебе перезвоню!
– Да, извини, – она рассмеялась фальшивым смехом. Энгус мог определить это, даже не видя ее, на расстоянии в шестьсот миль.
– Сара, вы в порядке?
Пауза. Она колеблется.
– Да, Гас. Правда, я чуточку нервничаю. Ну, из-за этого…
Она снова замолчала. Энгус нахмурился. Плохи дела! Ему надо как-то отвлечь жену, заставить ее думать о будущем. Очень осторожно он заговорил:
– Сара, на острове красиво. Как я и помнил. Даже еще лучше. И мы не ошиблись, когда решили переехать. Мы все сделали правильно.
– Ага. Ой, извини, я тебя заболтала. Я с этими вещами возилась…
Энгус готов был поспорить, что Сара явно чем-то встревожена. И значит, он должен задать ей самый жуткий вопрос, на который он не хотел знать ответа. Но в итоге он был вынужден спросить:
– А как Кирсти?
– Кирсти хорошо, она…
– Она что?
– Да так… ничего.
– Чего?
– Ничего.
– Нет, Сара, я чую, ты что-то скрываешь! Что у вас стряслось? – он подавил ярость.
Его тихоня-жена любила в разговоре подбросить какую-нибудь животрепещущую тему, а потом сказать «ничего», и ему каждый раз приходилось вытягивать из нее информацию, чувствуя себя еще и виноватым.
Каждый раз, даже если он и не нуждался  в этой информации. Вот как сейчас.
В последние дни ее тактика сводила его с ума, заставляла злиться и нервничать.
– Сара, что у вас случилось? Сара!
– Ну… она… – и опять дико раздражающее молчание.
Энгусу очень хотелось заорать «Да что за херня у вас творится? », но он стиснул зубы.
Наконец Сара выдала:
– Она прошлой ночью опять видела кошмар.
Как бы то ни было, но Энгус успокоился. Всего лишь дурной сон? И стоило огород городить?
– Кошмар?
– Да.
– Тот же самый?
– Да, – произнесла Сара, и на том конце линии снова повисла продолжительная пауза из тех, которые столь свойственны его жене. – Про комнату, когда она в белой комнате и не может пошевелиться, а на нее сверху смотрят какие-то лица. Она слишком часто видит кошмары, причем одинаковые. Почему, Энгус?
– Сара, я не знаю, но уверен, что это скоро пройдет. Помнишь, что нам сказали в центре Анны Фрейд? Потому мы и решили переехать: новая жизнь, новое место и новые сны. Никаких старых воспоминаний.
– Да, конечно. До завтра?
– До завтра. Люблю тебя.
– Люблю тебя.
Услышав, как она повторила его слова, Энгус нахмурился и нажал «Отбой». Он сунул телефон в карман и поднял тяжелый рюкзак, чувствуя себя альпинистом перед восхождением. Тяжелая бутылка с вином в рюкзаке звякнула обо что-то твердое, похоже, что об его швейцарский армейский ножик.
Он старался держаться камней и песка – так безопаснее. Повсюду витал резкий запах гниющих водорослей, над головой орали и мяукали чайки, будто горячо обвиняли его в том, чего он не делал.
Вода ушла, оставив лежать в грязи посеревшие металлические цепи, к которым крепились пластиковые буйки. Справа на Энгуса безразлично глазели белые дома, раскинувшиеся на поросшем лесом извилистом берегу огромного острова Скай, а слева скалистым куполом возвышался Салмадейр, покрытый высокой травой и истыканный ельником. За елками Энгус разглядел крышу особняка, принадлежащего шведскому миллиардеру.
Джош рассказывал Энгусу о Карлссене: тот приезжал сюда на месяц – порыбачить, поохотиться, полюбоваться видами заливов Лох-Хурн и Лох-Невис, омывающими полуостров Нойдарт с его заснеженными горами.
Согнувшись под тяжестью рюкзака, Энгус устало брел дальше. Вдруг он поднял голову и обвел взглядом горный хребет. Великие вершины Нойдарта, последний кусочек дикой природы в Западной Европе. Глядя на загадочные вершины, Энгус понял, что до сих пор помнит, как они называются. Бабушка столько раз показывала ему Сгурр-ан-Фуаран, Сгурр Мор и Фрух Бэнь.
Звучало прямо как стихи. Энгус не очень любил стихи, но все на этих островах было пропитано поэзией.
Сгурр-ан-Фуаран, Сгурр Мор, Фрух Бэнь. 
Он потащился вперед.
Вокруг царила непривычная тишина, прямо какое-то царство спокойствия. Никто не рыбачил с лодок, берег оказался пустым, даже машин не было слышно.
Энгус взмок и едва не поскользнулся. Он не переставал удивляться здешней погоде. Воздух был кристально чистым, и Энгус различал в синей дымке на горизонте паром, идущий из Армадейла в Маллейг.
Во многих домах, построенных среди елок и рябин, окна были закрыты зимними ставнями. Вот в чем причина тишины – безлюдье. В этом отношении великолепный уединенный полуостров Слейт на юге Ская чем-то напоминал шикарные лондонские квартиры – богатые жильцы пользовались ими лишь по нескольку дней в году. Недвижимость являлась выгодным вложением инвестиций, обычным способом хранения денег. На других островах архипелага не столь красиво, но забавно, что именно там жизнь бьет ключом – и дома стоят гораздо дешевле.
Красота этих мест была их проклятием.
Но все равно  здесь было красиво. И уже начинало темнеть.
Путь занял пятьдесят тяжелых минут: ботинки постоянно вязли в серой грязи, а один раз он вообще свернул не туда – стал держать направление на Салмадейр и увидел в сгущающемся сумраке два ряда ржавой колючей проволоки, а за ними – стеклянную стену гостиной в особняке миллиардера.
Вместо того чтобы обогнуть Салмадейр по пляжу, он зачем-то взял слишком влево.
Энгус вспомнил, что Джош говорил ему про ночь на грязевых отмелях. Запросто можно погибнуть. Люди погибают.
И как часто? Раз в год? Раз в десять лет? Перейти улицу в Лондоне куда страшнее, чем гулять на Торране. И преступности тут нет, и экология хорошая. Детям на острове будет лучше. Кирсти здесь будет лучше.
Медленно преодолевая знакомый путь, Энгус продрался сквозь кусты утесника и взобрался на скользкие камни, сплошь покрытые ракушками морских уточек. Он где-то до крови ободрал руку, устал и исцарапался. Северный ветер пах пометом чаек, фукусом и ароматом свежесрубленных сосен, которые везли из Скорейга и Ассинта.
Он почти дошел. В свете заходящего солнца он видел приливную дамбу, сложенную из серых валунов и камней помельче, усеянную раздавленными крабьими панцирями. Пересекая дамбу, змеилась тонкая зеленая труба, то уходя в песок, то появляясь наружу. Энгус понял, что это водопровод, и моментально вспомнил эту часть пути. Сколько раз он ходил мимо этой трубы – сперва мальчишкой, затем студентом. И теперь он опять сюда вернулся.
Косые солнечные лучи освещали маяк и домик у его подножья. Через каких-то две минуты Энгус откроет дверь и переступит порог нового жилища. Здесь обоснуется его семья, они все постараются начать новую жизнь.
Он задумчиво достал мобильник. Сигнала нет. Разумеется. А чего он ждал? Торран – одинокий и изолированный остров, самое отдаленное место, какое только есть в Британии.
Энгус поднялся к домику смотрителя маяка, обернулся и окинул взглядом грязевые поля.
Да. Труднодоступное местечко. И хорошо. Энгус был рад, что уговорил жену принять решение о переезде. Здорово, а ведь он убедил ее в том, что решение принадлежит в основном ей. Он полгода хотел, чтобы они сбежали из Лондона, и наконец добился своего. На Торране они окажутся в безопасности. Никто не будет задавать вопросы: ни настырные соседи, ни друзья и родственники, ни полиция.

5

Кирсти.
Посмотрев вверх, я увидела в зеркале бесстрастное, без тени улыбки лицо Кирсти.
– Мы почти добрались, дорогая!
Я говорила это все время с тех пор, как мы выехали из Глазго. Если честно, мне самой действительно казалось, что мы «почти приехали». На картах Гугла все выглядит так близко и, ведь мы уже пересекли половину Шотландии, разве нет? А может, и больше – по карте дюйма на два.
Однако дорога все бежала и бежала вперед, словно в бесконечной страшной сказке, рассказываемой несусветным занудой. Мы затерялись на зловещих просторах Раннох-Мура.
Мне пришлось напомнить себе, почему мы здесь.
Пару дней назад Энгус предложил добавить нам денег на самолет до Инвернесса, где бы он нас встретил, а вещами занялись бы специально нанятые рабочие.
Но я заупрямилась. Я почему-то подумала, что это будет явным жульничеством. Какая-то часть меня стремилась сесть за руль и вместе с Кирсти и Бини проехать весь путь. Кроме того, если бы мы полетели, потом все равно кому-то пришлось бы рано или поздно ехать на машине. В итоге я настояла на том, что мы с Кирсти отправимся в путь, образно говоря, из правого нижнего угла карты и достигнем самого верха. А затем мы встретимся с Энгусом – в Орнсее, возле отеля «Селки», на автопарковке со знаменитой панорамой на соседний Торран.
Теперь я пожалела о принятом решении.
Все здесь слишком просторное и чересчур унылое! Раннох-Мур – смесь зелени и мрачной серости. Равнины предположительно ледникового происхождения. По кислым торфяникам текут коричневые речки – местами казалось, что вместо воды в речке течет торфяная пыль.
Я посмотрела в зеркальце на Кирсти, затем на себя.
Мне очень не хочется вспоминать, но придется – и я опять пройду все до конца. Мне нужно  понять, что творится с Кирсти и является ли ее перемена непосредственным результатом той трагедии, которая сломала нашу жизнь.
Начнем.
Это случилось летним вечером в Инстоу.
Мои родители переехали в маленький приморский городок на севере Девона почти десять лет назад, когда вышли на пенсию. К тому моменту карьера отца накрылась медным тазом, но родители накопили денег, их как раз и хватило, чтобы купить дом – даже побольше, чем у них был раньше, – в чудесном местечке, где широкая ленивая река образует дельту и встречается с морем.
Дом был высокий, трехэтажный, с балконами, с которых открывался прекрасный вид. На участке был разбит сад, он заканчивался на склоне, поросшем травой, где водилось несметное число кроликов. С верхнего этажа я любовалась морем в обрамлении зеленых мысов, а сидя в летнем туалете – таращилась на лодки с красными парусами, идущие в сторону Бристольского канала.
Выбор родителей я одобрила: приятное жилище, симпатичный городок. В пабы частенько наведывались моряки и яхтсмены, державшиеся по-свойски, без всякого зазнайства. Климат оказался мягким благодаря преобладанию юго-западного ветра, а с пристани можно было ловить крабов – всего-то и надо леску да ломоть ветчины.
Сразу же и безоговорочно Инстоу стал нашим домом на время отпусков. Относительно дешевым и безмятежным пристанищем для нас с Энгусом. Мы знали, что можем взять с собой девочек и они будут под присмотром дедушки с бабушкой, которые души в них не чают.
И они действительно обожали внучек – девочки были такими красивыми, такими замечательными – когда не орали, конечно. Вдобавок мой младший братишка-шалопай мотался по белу свету и не собирался обзаводиться семьей, так что мои близняшки были их единственной отрадой.
Мой отец всегда с нетерпением ждал нашего приезда, а Эми – моя мать-американка, более тихая, робкая и скрытная, чем он (я, кстати, похожа на нее), – тоже проявляла не свойственный ей энтузиазм.
В общем, когда отец позвонил мне и беззаботно поинтересовался, что мы намерены делать летом, я тотчас согласилась поехать в очередной раз в Инстоу. Это был седьмой или восьмой раз, мы не считали. К тому же нам нравилось то, что девочки будут под присмотром, причем абсолютно бесплатно. Мы сможем позволить себе роскошный долгий сон – сон взрослого человека в отпуске, пока близнецы будут гулять с бабушкой и дедом.
В самую первую ночь нашего последнего отпуска это и случилось.
Я с детьми приехала в Инстоу с утра. Энгус задерживался в Лондоне и обещал прибыть позже, мать с отцом отправились в паб.
Я спустилась на кухню.
Да, я находилась на просторной кухне в доме моих родителей, поскольку именно оттуда открывался один из лучших видов, а еще там был замечательный стол. Я читала книгу и прихлебывала чай, вечер был просто бесподобным, небо над заливом окрасилось в голубовато-розовый цвет. Близняшки, успевшие загореть на пляже, играли, как я предполагала, в саду.
Все было абсолютно СПОКОЙНО.
А потом я услышала крик одной из моих дочерей.
Он навсегда застрял в моей памяти. Он никогда меня не оставит.
Никогда.
Здесь и сейчас, посреди Раннох-Мура, я вцепилась в руль и нажала на педаль газа. Как будто я могла обогнать ужасы прошлого, и они прямо сейчас пропадут из зеркала заднего вида.
Но что же было дальше? Вдруг я тогда что-то просмотрела, упустила? Может, я вспомню и смогу решить чудовищную головоломку.
Сперва я, сидя на кухне, ничего не поняла. Девочки должны были наслаждаться теплом уходящего летнего дня на лужайке, но оглушительный крик раздался откуда-то сверху. Не помня себя от ужаса, я ринулась вверх по лестнице и принялась лихорадочно искать близняшек – здесь нет, здесь нет, нигде нет! –  но затем интуитивно что-то почувствовала и кинулась в пустующую спальню. Там тоже имелся балкон, расположенный на высоте двадцати футов.
Распроклятые балконы! Если я что и ненавидела в Инстоу, так это балконы. Они были везде. Энгус их тоже терпеть не мог.
Мы никогда не разрешали близняшкам подходить к ним близко – железные перила оказались слишком низкими – и для взрослых, и для детей. Но они манили наших девочек, ведь оттуда было так здорово смотреть на реку! Моя мама тоже любила там посиживать, глотая шведские триллеры и запивая их «Шардоне» из супермаркета.
И когда я бежала по лестнице, моя первая мысль была о балконах, которые я люто ненавидела. Первое, что я увидела в спальне, был силуэт одной из моих дочерей, она стояла на балконе в белом платьице и кричала.
По иронии судьбы она прекрасно выглядела в те мгновения. Лучи закатного солнца освещали ее волосы, и казалось, что на ней божественная корона, сияющий нимб, как у Младенца Иисуса на викторианских книжных иллюстрациях.
Моя маленькая красавица захлебывалась леденящим душу криком.
– Мам, мам! Иди быстрее! Лютик упала, Лютик упала! Мама, спаси ее, МАМАМАМАМАМА!
На какой-то миг я застыла и молча смотрела на нее.
Наконец, очнувшись, выглянула за перила.
Да, там была моя вторая дочь – упавшая на мостовую. У нее изо рта натекла красная блестящая лужа крови – как «речевой пузырь» в комиксах. Ее ручки и ножки были неестественно выгнуты в форме свастики, она напоминала схематичное изображение упавшего человека, некий символ.
Я сразу поняла, что Лидию нельзя спасти – как только увидела ее неестественную позу, но я бросилась вниз, обняла ее еще теплые плечики, попыталась нащупать слабеющий пульс. И тут как раз вернулись из паба мои мать с отцом, они поднимались по дорожке, и их взору предстала эта непередаваемая сцена. Они застыли, пораженно глядя на нас, моя мать что-то завопила, а отец начал названивать в «Скорую», и мы разругались – двигать Лидию с места или нет, и моя мать снова кричала.
Мы в слезах отправились в больницу и разговаривали в холле с двумя нелепо молодыми врачами – парнем и девушкой в белых халатах с выражением усталости и стыда на лицах. Они бормотали свои молитвы.
Критическая субдуральная гематома, обильные звездчатые разрывы, ярко выраженное ретинальное кровоизлияние… 
Внезапно Лидия очнулась и привела нас всех в смятение. Тогда в больницу уже примчался побелевший Энгус. Мы сидели в палате – я, Энгус, мой папа, врачи и медсестры, и вдруг моя дочь вяло зашевелилась. Ее затуманенные глазки широко открылись. У нее во рту торчали какие-то медицинские трубки, она посмотрела на нас – печально и меланхолично, будто прощаясь, и потеряла сознание. Больше она в себя не пришла.
Ненавижу те воспоминания. Я помню, как женщина-врач, не скрываясь, подавила зевок во время разговора с нами – после того, как Лидию объявили умершей. Вероятно, у нее была долгая смена. Второй врач заявил, что нам «не повезло».
Как бы омерзительно ни прозвучали его слова, с технической точки зрения он был прав. Я поняла это спустя много недель, когда ко мне вернулась способность забивать буквы в поисковик. Большинство маленьких детей выживают при падении с высоты до тридцати футов, даже до сорока. А Лидии не повезло. Нам не повезло. Ее падение оказалось крайне неудачным. От моих же изысканий мне стало только хуже, чувство вины сделалось невыносимым. Лидия умерла потому, что нам не повезло, и потому, что я не присматривала за ней должным образом.
Мне захотелось зажмуриться, отгородиться от мира, но нельзя – я за рулем. Поэтому я гнала машину дальше. Задавая вопрос миру, своей дырявой памяти и реальности, которая меня окружала.
Которая из девочек упала? Возможно ли, что я обозналась?
Первая и самая значительная причина, почему я решила, что это была именно Лидия, лежала на поверхности. Так мне сказала выжившая близняшка.
Мам, мам, иди быстрее! Лютик упала! 
И естественно, я ей поверила, ведь по-другому различить девочек я вообще не могла. Дело в том, что в тот день мы одели их в совершенно одинаковые белые платьица. Ни желтого, ни голубого.
Идея принадлежала не мне – близняшки сами на всем настояли. Еще за несколько месяцев до нашего отпуска они просили, даже требовали, чтобы мы одинаково их одевали, делали им одинаковые прически, в общем, хотели выглядеть одинаково. Мама, садись между мной, почитай мне . Может, они действительно стремились полностью раствориться друг в друге, и им надоело быть отдельными личностями? Конечно, иногда по утрам близняшки сообщали нам, что видели один и тот же сон – как раз перед нашим отпуском, но я не знала, стоит ли им верить.
Я до сих пор ничего не понимаю. Возможно ли такое, в принципе? Чтобы близнецы видели одинаковые сны?
Или же нет?
Я нажала на педаль и свернула за угол, подгоняя себя, словно на побережье я смогу найти ответ на вопрос. Но если уж говорить начистоту, то ответ запрятан у меня в голове.
Мы с Энгусом подчинились спонтанному желанию девочек, поскольку думали, что это лишь один из этапов их развития, как ребяческие приступы гнева или появление молочных зубов. Помимо прочего, уже тогда мы могли различить их по характерам. В спорах друг с дружкой близняшки вели себя по-разному.
Но когда я взлетела вверх по лестнице и увидела одну из моих дочерей – в белом платьице, босую и потерявшую голову от страха, мне было не до личностных характеристик. Кричала одна из девочек – вот и все. Лютик упала!  Поэтому я и догадалась, кто передо мной. Кирсти .
Или я обозналась?
Не знаю. Я словно заблудилась в зеркальном зале, где каждая стена – душа ребенка. Гнетущее молчание давило на меня.
Мам, мам, иди быстрее! Лютик упала! 
Моя жизнь тогда треснула пополам. Я потеряла свою дочь. И все сделалось черным.
Как и сейчас. Я содрогалась от горя. Воспоминания настолько сильны, что режут без ножа. Я вот-вот заплачу, мои руки на руле дрожат.
Хватит. Надо остановиться. Мне нужно выйти из машины и глотнуть воздуха. Где я, вообще, нахожусь? Где мы? На окраине Форт-Уильяма?
Боже мой. Надо ОСТАНОВИТЬСЯ.
Резко дернув руль, я свернула, погнала автомобиль прямо к заправке «БиПи» и, разбрасывая колесами гравий, чуть не врезалась в бензоколонку.
Машина постепенно остывала. Молчание было невыносимым.
– Мам?
Я подняла глаза к зеркальцу заднего вида. Кирсти внимательно наблюдала, как я смахиваю слезы тыльной стороной кисти. Я не могла оторваться от созерцания Кирсти и неожиданно подумала, что она точно так же смотрит на свое собственное отражение, если на пути попадается зеркало. И на свою мертвую сестру она, наверное, тоже так смотрела…
Кирсти улыбалась  мне.
Но почему? Молча, почти не моргая, она глазеет на меня в упор и улыбается? Неужели пытается вывести меня из себя?..
Внезапно во мне колыхнулся страх. Абсурдный, нелепый, но несомненный.
Мне нужно выйти. Прямо сейчас.
– Мама выпьет кофе, хорошо? Мне просто… хочется кофе. Тебе что-нибудь купить?
Кирсти ничего не ответила. Сжатыми в кулачки руками она крепко прижимала к себе Лепу. И улыбалась своей холодной и пустой улыбкой с видом всезнайки. Так порой вела себя Лидия – более спокойная, задумчивая и эксцентричная из близняшек. Моя любимица.
Я ринулась в магазинчик на заправке – прочь от своего единственного ребенка и от своих сомнений.
– Бензина не надо, спасибо. Только кофе.
Слишком горячий, невозможно пить. На негнущихся ногах я вышла наружу, в сырой, пахнущий морем воздух, стараясь контролировать себя. Прекрати истерику, возьми себя в руки, Сара, угомонись.
Со стаканом горячего «американо» я залезла обратно в машину и сделала несколько глубоких вдохов, что, по мнению медиков, должно замедлить сердцебиение. Только потом я посмотрела в зеркальце. Кирсти сидела на месте. Она перестала улыбаться и отвернулась. Почесывала Бини за ухом и смотрела на частные домики, тянувшиеся вдоль дороги неровной цепочкой как позади, так и впереди. На фоне величественных и необъятных просторов Хайленда они выглядели по-дурацки – чересчур английские и чрезмерно ухоженные со своими окошками и высокими крылечками.
Ехать. Скорей.
Я повернула ключ зажигания и рванула со стоянки. Нам предстояла долгая дорога – в Форт-Огастус и дальше – к озерам Лох-Лохи, Лох-Гарри и Лох-Клуани. Мы так долго едем и уже так далеко забрались. Я думала о нашей жизни до несчастного случая, о нашем счастье, которое столь легко разбилось на куски. Наша жизнь сделана из тонкого льда.
– А сейчас-то  мы уже почти приехали?
Моя дочь отвлекла меня от дум. Я поглядела в зеркальце.
Кирсти уставилась в окно на вершины гор, затянутые густым туманом и возобновившимся дождем. Я обнадеживающе улыбнулась и сказала: «Да». Я везу свою дочь, и Бини, и наши надежды по узкой однополосной дороге, пересекающей бесконечные пустоши.
Но мы на самом деле почти добрались. И сейчас расстояние между мной теперешней и мной тогдашней – моей старой жизнью, моей умершей дочерью, ее прахом, развеянным над пляжем в Инстоу, казалось правильным и нужным. Как бы там ни было, я хочу жить. Двухдневное путешествие из Кэмдена в Шотландию с ночевкой в Скоттиш-Бордерс оказалось грандиозным и сильно подчеркнуло наше стремление поменять жизнь. Расстояние слишком велико, чтобы возвращаться.
Чем-то мы напоминали американских пионеров девятнадцатого века, переселенцев, направляющихся на повозках в Орегон. Я крепче вцепилась в руль. Мы должны освободиться от нашего прошлого, мы сбежим от него. Я постаралась не думать о том, кто находился на заднем сиденье автомобиля.
Но все же который из двух геральдических танцующих единорогов остался в живых и превратился в призрак самого себя?
Это должна быть Кирсти. Конечно, Кирсти.
– Кирсти, гляди!
Мы приближались к Скаю. Тронутый ржавчиной семейный «Форд Фокус» загромыхал по исхлестанному дождем популярному среди туристов портовому городку Кайл-оф-Лохалш. Мы свернули на центральную улицу и поехали в сторону автомобильного моста. Дождь стих.
Под высоким мостом катились серые пенящиеся волны залива Лох-Алш, и меня начало подташнивать, затем мы съехали на развязку.
Итак, мы на острове Скай. Позади белела горстка маленьких домиков, и на смену им пришла первозданная природа.
Природа здесь и суровая, и прекрасная. Слева – острова и горы отражаются в воде цвета индиго, поросшие вереском горбатые склоны спускаются к самой кромке пролива, где эхо разносит гул прибоя. Плывет одинокая лодка. Дорога вьется сквозь еловые лесопосадки и, кажется, уходит в никуда, теряется в тени среди деревьев.
На острове Скай дико, страшновато и в то же время – просто потрясающе. Световые пятна от позднего осеннего солнышка озаряют далекие горы, как будто рукотворная подсветка, и непрерывно движутся. Сбросив скорость возле забора из сетки-рабицы, я присмотрелась и различила росу – она сверкала на траве, словно крохотные дрожащие бриллианты.
Нам надо преодолеть всего несколько миль до Орнсея. Дорога расширилась, и я начала узнавать зеленые холмы и стальные озера, которыми я любовалась в Гугле.
– Там папа!
Кирсти радостно тычет пальцем, Бини ворчит.
Я сбрасываю газ до скорости пешехода и смотрю туда, куда показывает моя маленькая девочка, и – да, она права. На каменном пирсе перед белоснежным викторианским зданием с островерхой крышей и фасадом, обращенным к проливу, стоят двое мужчин. Легко понять, что это Энгус и Джош Фридленд: рыжую голову Джоша ни с чем не спутаешь.
Итак, здесь Энгус и Джош. Мои сомнения истаивают в воздухе. Значит, рядом отель «Селки» и парковка – прямо на набережной. А разбросанные вокруг бухточки аккуратные садики и новые дома со стеклянными стенами – это деревня Орнсей.
Ну и самое главное – я подняла глаза к небу, будто молясь в церкви, – что островок в проливе с маяком на нем, такой скромный на фоне горных просторов и безбрежного океана, и есть наш конечный пункт.
Вот мой новый дом, и его название звучит как колокол. Или, вернее, удар грома.
Торран.
Еще пять минут езды по узким переулкам – и мы на стоянке возле «Селки». Моторки причалены к берегу, лодки стоят на якоре, под ветром в них что-то звякает: талрепы, спинакеры, бушприты – скоро я узнаю, что значат все эти мудреные термины. Мне придется обогатить свой язык морским лексиконом, как и положено жителю острова Торран. Несмотря на мои тревоги, идея мне очень понравилась – я хотела, чтобы новым стало все.
– Привет, дорогая! – говорит Энгус Кирсти, когда та медленно вылезает из машины.
Она моргает от порывов ветра, прижимая, как всегда, Лепу к груди. Собака встряхивается, лает и выскакивает на бетонку вслед за моей дочерью.
– Здравствуй, Бино! – Энгус приветствует пса и расплывается в улыбке.
Он любит собаку.
Я довольна и пытаюсь не обращать внимания на грусть. Ведь я доставила сюда собаку и дочь живыми и здоровыми.
– Поздоровайся с дядей Джошем, дорогая, – говорит Энгус моей семилетке, которая глазеет по сторонам с полуоткрытым ртом.
Наша дочь вежливо и скромно произносит: «Здрасте». Энгус поворачивается ко мне, одаривая меня улыбкой.
– Неплохая получилась поездка, а? – спрашивает Джош.
– Два дня, и готово, – отвечаю я. – Я бы могла и еще за рулем посидеть.
– Ха!
– Энгус, а может, переберемся во Владивосток?
Энгус вежливо посмеивается. Он преобразился и выглядит настоящим шотландцем. Щеки разрумянились, щетина потемнела, и он уже не кажется чистюлей: более морщинистый, просоленный и мужественный. Розовый шелковый галстук и дизайнерский пиджак архитектора он сменил на свитер грубой вязки, теперь у него царапины на руках и капельки краски в волосах. Он прожил здесь уже три дня – «наводил порядок», создавал для меня и Кирсти пригодное жилье.
– Джош отвезет нас на своей лодке.
– Вам, ребята, ПРОСТО НЕОБХОДИМА лодка, – заявляет Джош, по-дружески целуя меня в обе щеки. – На Торране без нее будет туго, а приливы вас еще до ручки доведут.
Я изображаю на лице воодушевление.
– Спасибо, Джош, это как раз то, что нам нужно услышать в наш самый первый день.
Он по-мальчишески ухмыляется. И я вспоминаю, что мне нравится Джош. Из всех друзей Энгуса он вообще не пьет. Никогда. А значит, и Энгус будет меньше поддавать.
Держась за веревку, как заправские альпинисты, мы спустились с пирса в лодку Джоша. За нами побежал Бини, Энгус позвал его, и пес с неожиданной грацией прыгнул в лодку. Затем подошел черед Кирсти – она волновалась, но выглядела устрашающе спокойной – Лидия, когда волновалась, всегда была такой: без движения смотрит перед собой, как в кататонии, а глаза сияют от восхищения.
– Все на борт, якорь мне в глотку! Торран на горизонте! – восклицает Джош, чтобы порадовать Кирсти.
Она хихикает. Джош, отталкиваясь шестом, выводит лодку на глубину, Энгус быстро выбирает веревку, и мы отправляемся в очень важное плавание по волнам вокруг острова Салмадейр – более крупного, чем наш, – который расположен между Орнсеем и Торраном.
– Вон там живет крутой миллиардер.
Я успеваю смотреть и на Салмадейр, и на довольное личико Кирсти: ее нежно-голубые глаза с удивлением глядят на воду, на острова и на бескрайнее гебридское небо.
Я вспоминаю ее отчаянный крик.
Мам, мам, иди быстрее! Лютик упала! 
Меня опять накрывает волна давней боли. Ведь это – действительно единственное доказательство того, что умерла Лидия, а не Кирсти. Но почему я поверила ее словам?
Потому что у нее не было очевидных причин для лжи. Ни тогда, ни когда-либо еще. Однако, возможно, она сама странным образом запуталась. И я даже способна понять, почему. Ведь в то роковое лето близняшки буквально жонглировали своими именами, чуть ли не менялись индивидуальностями. Они были одинаково одеты и одинаково подстрижены. В то лето они любили играть в эту игру со мной и с Энгусом. Мама, кто из нас я? Кто я, мама?
А если в тот вечер они как раз именно так и играли? И когда случилась беда, роковое смешение индивидуальностей застыло, подобно трещине во льду, и сделалось постоянным?
А вдруг Кирсти заигралась? Я ежусь от холода и от пронизывающего страха. Может, поэтому она и улыбается. Тогда она хочет сделать мне больно, наказать меня.
Но если и наказать – то за что?
– Приехали, – произнес Энгус. – Остров Торран.

6

Следующие пять дней прошли в работе, у меня не было времени отдышаться, да и подолгу раздумывать – тоже. Дом оказался в кошмарном состоянии, и лишь Бог знает, что здесь было до того, как Энгус «навел порядок» перед нашим приездом.
Базовая конструкция нашего жилья на Торране вполне симпатична. Два островерхих белых коттеджа построены в тысяча восемьсот восьмидесятые отцом Роберта Льюиса Стивенсона и объединены в середине двадцатого века в один большой дом. Но обследование комнат, проведенное в первый же час, ясно показало, что с тех пор никто тут всерьез не жил.
Кухня – вообще нечто неописуемое: холодильник изнутри покрылся черной плесенью. Надо его выкинуть. Плитой можно пользоваться, но она загажена до умопомрачения – с самого полудня и до заката в День Первый я возилась с ней, стоя на коленях, пока они не заболели, но когда стемнело – увы, очень рано – я отчистила лишь половину. А мне предстояла еще и раковина – глубокая, керамическая, которая пахла так, будто в ней разделывали морских птиц.
Хотя в общем-то сама кухня выглядит немного лучше. Из кранов над раковиной течет мутная невкусная вода: Энгус забыл сказать мне, что вода идет к нам с материка по пластиковой трубе, и при отливе трубу на дамбе даже видно. Она протекает, и из окна я могу разглядеть эти протечки – из трубы с шипением брызгают жизнерадостные фонтанчики, говоря небу «привет».
Хотя мы каждый раз кипятим воду, рыбный привкус чувствуется повсюду. Поэтому наша главная задача – починить водопровод, мы не можем постоянно горбатиться, таская бутилированную воду из супермаркета «Ко-оп» в Бродфорде, тратя силы и деньги. Пропускать воду через фильтр или очищать при помощи таблеток – слишком сложно и долго, в качестве постоянного решения это не подойдет. Но как нам выманить на наш остров водопроводчиков – для того, чтобы помочь троим людям, которые зачем-то решили уехать на абсурдно отдаленный островок в холодном море?
Может, когда водопроводная компания в конце концов явится к нам на помощь, они заодно сжалятся над нами и помогут избавиться от крыс?
Крысы стали моим кошмаром наяву. Когда я сплю, они будят меня – царапаются в стенах, играют, кувыркаются, пляшут и громко пищат. Из-за них нам приходится хранить еду в проволочных корзинах, подвешенных на толстой металлической проволоке для сушки белья.
Я бы убрала пищу в кухонные шкафы, но они сырые и прогнившие. Когда я впервые открыла дверцу буфета, то нашла там только плесень, грязь и пустоту. Ну и маленький белый хрупкий скелетик землеройки, лежавший точно посередине полки.
Он был похож на симпатичный музейный экспонат из коллекции антиквара: странный, изящный и удивительный. Я попросила Энгуса выкинуть его в море.
Сегодня – День Пятый, и я сижу здесь совсем одна, грязная и уставшая, посреди сгущающейся темноты при свете лампочки и позволяю ароматным пылающим дровам трещать впустую. Я люблю смотреть на умирающие языки пламени. Энгус храпит в нашей спальне на старой постели с деревянным каркасом, он зовет ее «Адмиральская кровать», и я не знаю, почему. Моя дочка тоже спит у себя в комнате со своим замечательным ночником – в другом конце дома.
Огонь выплюнул огромную искру на ковер. Я даже не пошевельнулась, ведь ковер – хоть и турецкий – настолько сырой, что не загорится. Я примостила на колене блокнот и начала сочинять список Важных Дел. Он уже длинный до безобразия, а я все еще строчу в полумраке.
Нам нужна лодка. Энгус каждый день общается с потенциальными продавцами, но они ломят несусветно дорогую цену. А покупать дешевую скорлупку, которая может в любой момент затонуть, нельзя.
Еще нам надо починить телефон: в столовой на приставном столике стоит черный аппарат шестидесятых годов в бакелитовом корпусе, он весь заляпан краской, и на днище у него подпалины. Думаю, что в свое время его водрузили на раскаленную печь. Возможно, тогда нежданные гости острова Торран напились в хлам, пытаясь защититься от ветра и забыть о крысах.
Но как это не объясняй, а телефонная трубка шипит и трещит, как оголтелая. Я едва могу разобрать, что говорят на другом конце провода. Боюсь, что повреждена сама линия – разъело морской водой. Похоже, покупкой нового телефона теперь не отделаешься. Интернета на острове, разумеется, нет, и сотовый не ловит. Изоляция полнейшая.
И что мне делать?
Закончить список. 
Дом смотрителя маяка скрипит, сотрясаясь под не такими уж и сильными порывами ветра с пролива Слейт. Я слушаю треск пламени, в котором неохотно прогорают просоленные дрова. Вся моя одежда пропахла дымом.
Что у нас дальше в списке? Мы еще не распаковали посуду и стекло. Джош, Энгус и грузчики с большим трудом переправили ее в коробках, и так они до сих пор и пылятся, а мы пьем красное вино из баночек из-под варенья.
Я подчеркнула слово «коробки » и огляделась по сторонам.
Кое-где на стенах нарисованы жутковатые картинки: танцоры, русалки, шотландские воины, скорее всего, их намалевали «временные жильцы», которые незаконно обитали в доме из года в год. От граффити тоже надо непременно избавиться. Дровяной чулан позади кухни еще хуже – там царит вековой беспорядок, с этим пусть разбирается Гас. Просторный сарай на улице почти развалился и загажен чайками, а чтобы привести в порядок обнесенный стеной садик, потребуются годы – он завален камнями и водорослями.
Так, еще туалет. Он рядом с ванной, и к бачку приклеена картонка, на которой старческим почерком бабушки Энгуса написано: «Пожалуйста, положите камень обратно, чтобы не пахло хорьком».
Я продолжаю список Важных Дел: «Починить туалет», потом дописываю «Уничтожить хорька».
Закончив писать, я слегка улыбаюсь.
Несмотря на хаос, мне все равно нравится на Торране. Это отголосок, предвкушение нашей будущей радости. Да, сейчас все только еще на стадии проекта, работы много, ее масштабы слегка пугают, но грандиозные планы наполняют мою душу надеждой и помогают мне собраться с силами. Я знаю точно, чем буду заниматься в течение тридцати месяцев – превращать ужасное жилище в симпатичный дом. Оживлять мертвеца.
Другого выбора у меня нет, мне просто придется пройти через это, и я с энтузиазмом подчиняюсь обстоятельствам.
Помимо минусов в доме есть и серьезные плюсы. В двух больших спальнях и в гостиной можно жить – стены оштукатурены, радиаторы отопления работают. Позже можно будет обновить и другие спальни, и буфетную. Места здесь много.
И еще мне нравится маяк, особенно по ночам. Он мигает, по моим подсчетам, каждые девять секунд, но не настолько ярко, чтобы я проснулась. На самом деле он даже помогает мне уснуть, как метроном, как ровное биение материнского сердца.
И последнее, но самое важное – отсюда открываются шикарные виды. Пусть я уже видела их на фотографиях, все равно это – восхитительно. Иногда от здешних пейзажей у меня просто дух захватывает.
Порой я стою как вкопанная с малярной кистью в руке, с открытой банкой краски под ногами и молча – минут по двадцать – смотрю на то, как солнечные лучи падают на рыжевато-коричневые горы, заливая темные скалы золотом. В такие моменты время останавливается, только облака лениво плывут над снежными вершинами Нойдарта: Сгурр-нан-Ягалтом, Сгурр-а’Хоре-Вети, Фрух Бэнем.
Ручка в руке, блокнот на коленях, я пишу диковинные названия.
Сгурр-нан-Ягалт, Сгурр-а’Хоре-Вети, Фрух Бэнь. 
Вот чему меня научил Энгус. Очаровательные гэльские слова – просоленные близостью моря, легкие и текучие, они впадают в культуру, как быстрые речки, текущие с гор Куллин, в Коруиск. Ночью мы пили виски, Энгус показывал мне на карте гэльские названия, и я повторяла за ним таинственные гласные и согласные. Мы с мужем тихо смеялись и прижимались друг к дружке под одеялом. С обоюдной нежностью.
А сейчас Энгус спит в нашей кровати, и я стремлюсь составить ему компанию. Но прежде – последний раз на сегодня – я вновь пишу названия гор, будто это магические заклинания, которые защитят нашу маленькую семью. Муркрофтов, которые живут одни-одинешеньки на своем острове с серебристыми пляжами и любопытными тюленями.
Ручка валится из рук, я чувствую, что клюю носом и вот-вот засну, меня накрывает приятная усталость, которая всегда приходит после тяжелого физического труда.
Но меня будят.
– Мам… Мама?
Приглушенный расстоянием и дверями голосок окликает меня.
– Мама! Ма-ма!
Очередной кошмар? Я отбросила блокнот и нащупала фонарик, включила его и через темный холл прошла в ее комнату.
Дверь закрыта. Во сне говорит, что ли?
– Мама…
Ее голос звучит странно. На миг я совершенно по-глупому замерла перед дверью. Я не хотела входить.
Мне стало страшно.
Абсурд, конечно, но мое сердце в панике затрепетало. Я не могу войти в комнату собственной дочери? Меня что-то останавливало, как будто там затаилось некое зло. Меня охватил детский страх, как в фильмах ужасов. Монстры под кроватью и в шкафу. Нет, в комнате – моя дочь, и вполне возможно, что она улыбается, как тогда в машине. Улыбается, чтобы меня пристыдить. Она пытается наказать меня. Ты позволила моей сестре умереть, потому что тебя не было с нами.
Что за бессмыслица! Во мне опять пробуждаются воспоминания, как мой отец орал на мать. Когда его карьера пошла на спад, он стал часто кричать, и мать съеживалась от его воплей. Я слышала все через дверь, и мне казалось, что там ругаются злые чудовища, что там гремит гром.
С тех пор меня нервируют закрытые двери.
Так. Хватит. Я сейчас – не самая лучшая мать.
Собрав волю в кулак, я повернула ручку и шагнула через порог, вглядываясь в царящий в комнате полумрак.
От увиденного все мои страхи мгновенно разлетелись: Кирсти сидела на постели и совсем не улыбалась – слезы заливали ее личико. Но что случилось? Ночник у нее хоть и слабо, но еще горит. Что стряслось?
– Деточка, детка! Что с тобой? В чем дело?
Я присела на кровать и крепко обняла ее, несколько минут я ее укачивала, пока она тихо плакала, а потом она замолчала с измученным видом.
Да, ей, вероятно, приснился кошмар. Она еще всхлипывала, но уже реже, и море вторило ее всхлипам. Снаружи до меня доносился тоскливый и тревожный шум волн. Вдохи и выдохи. Кто оставил окно открытым? Видать, Энгус – у него пунктик насчет свежего воздуха.
Постепенно моя малютка замолчала. Я заключила ее лицо в ладони, ощущая под пальцами теплые мокрые слезы.
– Ну, милая, что с тобой? Опять плохой сон?
Моя малышка отрицательно покачала головой, придушенно всхлипнула, покачала головой и показала на что-то пальцем.
На простыне лежала распечатанная на принтере большая фотография. Я подняла ее – и мое сердце заныло от боли. Снимок был не самого лучшего качества, да еще и выведен на принтер, но несмотря на это, я смогла различить все детали. Жизнерадостная фотография – снята, наверное, за год до несчастного случая: на ней Кирсти и Лидия в Девоне, на пляже в Инстоу. На девочках одинаковые розовые толстовки из Леголенда с надписью «Долина Дупло», в руках – ведерки и лопаточки. Близняшки улыбаются и смотрят прямо в камеру моего телефона, хотя и щурятся от солнца.
Скорбь обрушилась на меня нескончаемым водопадом, коричневым от кислых торфяников.
– Кирсти, где ты ее взяла?
Она ничего не сказала. Я растерялась. Мы с Энгусом еще давно решили спрятать от дочки старые фотографии. Может, она нашла ее в нераспакованных коробках?
Я взглянула на фото, стараясь пренебречь бушующей внутри меня печалью. Но это очень трудно. Близняшки выглядели абсолютно счастливыми друг с дружкой. Две сестрички, освещенные ярким солнцем, две самые близкие в мире родственницы.
Внезапно я поняла, что моя оставшаяся в живых дочь просто-напросто осиротела.
Кирсти в своей мягкой розовой пижаме выскользнула из-под моей руки, выдернула у меня фотографию и повернула ее ко мне в слабом свете ночника:
– Мама, кто тут я?
– Что, дорогая?
– Кто тут я, мам? Где тут я?
Господи Всеблагой, помоги мне это вынести – мне нечего ей ответить. Я действительно не знаю. Мне не понять, кто есть кто, у девочек на фотографии нет никаких знаков отличия. Значит, нужно врать ей? А что, если я неверно истолковала ее слова?
Кирсти ждет. Я ничего не могу сказать: лишь бормочу ласковые утешительные фразы, отчаянно стараясь придумать ложь во спасение. Но отсутствие внятного ответа делает все только хуже.
Какую-то секунду Кирсти напряженно смотрит на меня и начинает рыдать. Она падает на кровать и молотит по ней кулаками, как двухлетний ребенок в припадке гнева. Ее крики и стенания вызывают ужас и жалость, но я четко разбираю:
– Мама, мама, мама, кто я?!

7

Я успокаивала дочь целый час. Я утешала ее до тех пор, пока она не заснула, прижимая к себе плюшевого Лепу так крепко, будто пыталась его задушить. Но теперь не могла заснуть я сама . Шесть унылых часов я провалялась с открытыми глазами рядом с похрапывающим Энгусом, расстроенная и злая, раздумывая над вопросом Кирсти.
Кто я? 
Каково это – не знать, кто ты? Не знать, который «я» жив, а который мертв?
К семи утра я озверела, вскочила с измятой постели и по злосчастному телефону позвонила Джошу. Зевая, он согласился отвезти меня в слабом свете утра на лодке с острова к автопарковке возле «Селки», раз уж нам с приливом не повезло. Когда я положила трубку, в столовую ввалился сонный Энгус и, зевая, засыпал меня вопросами. Почему ты звонишь Джошу? Куда ты так рано собралась? Зевок. Что вообще происходит?
Я попробовала ответить, но у меня ком подкатил к горлу. Я не хотела говорить ему правду, по крайней мере, сейчас – слишком уж все жутко. Может быть, я осмелюсь признаться ему позже, когда молчать не получится – и поэтому я соврала. А может, мне надо было лгать ему раньше – еще в Лондоне. Наверное, мне следовало соврать ему о моей давней интрижке. Ведь тогда я, вероятно, нанесла непоправимый удар по нашему браку – такой сильный, что мы до сих пор не можем восстановить его полностью. Однако сейчас у меня не было времени обвинять себя. В итоге я объяснила, что мне надо ехать в Глазго, найти одну статью, меня просила об этом Имоджин, и я согласилась. Ведь нам нужны деньги, не так ли? Кроме того, я сказала, что Кирсти опять видела кошмар и за ней надо особо присматривать в мое отсутствие.
Кошмар. Всего-навсего.
Примитивная ложь, но Энгус вроде бы поверил.
Джош приплыл на лодке, продирая глаза. Мы двинулись вдоль Салмадейра в Орнсей. Я взбежала по ступенькам пирса, прыгнула в машину и с безумной скоростью помчалась в Глазго – из Кайла в Форт-Уильям, в центр города, взывая по пути к благосклонности Имоджин. Она знакома с Малькольмом Келлавеем – одним из лучших детских психиатров Шотландии. Еще месяц назад я читала статью Имоджин про современное материнство, где она очень его хвалила. А теперь мне была нужна ее помощь.
– Запиши меня к нему! Прямо сейчас!
– Что-что?
– Имми, прошу тебя!
Перед моими глазами раскинулась голая равнина Раннох-Мур. Одна моя рука – на руле, в другой зажат мобильник. Думаю, что в округе нет полицейских и никто не арестует меня за невнимательное вождение. Маленькие озера блестят под лучами солнца, как нечищеное серебро.
– Имми, пожалуйста. Мне срочно нужно.
– Ладно. Я попробую. Он тебе перезвонит из офиса. Но… хм… Сара, ты точно в порядке?
– Что?
– Сара, ты знаешь, о чем я.
– Имоджин!
Как и положено близкой подруге, которая была все время со мной, она поняла меня, перестала задавать вопросы и выполнила мою просьбу. Мне перезвонили из офиса Келлавея, когда я еще ехала, – он согласился принять меня через четыре часа.
Имоджин, спасибо тебе. 
И вот я уже в Глазго, в офисе Келлавея на Джордж-стрит. Доктор Малькольм Келлавей, психиатр, сидит в вертящемся кожаном кресле за аскетичным металлическим столом – ладони сложены вместе в молитвенном жесте, подбородок лежит на указательных пальцах.
Он снова спрашивает меня:
– Вы действительно уверены, что в тот вечер в Девоне могли допустить ошибку?
– Я не знаю. Нет. Да. Не знаю.
Воцаряется тишина.
Небо над Глазго начинает темнеть, а времени только половина третьего.
– Хорошо. Давайте обратимся к фактам.
И он опять начинает меня обо всем расспрашивать. Обстоятельства дела, имеющиеся в наличии данные, смерть моей дочери, возможное помешательство оставшегося в живых ребенка.
Я слушаю его речь и смотрю в квадратное окно с гранитными черными подоконниками. В небе бурлит водоворот из клубящихся облаков. Глазго . Зимой этот город с его викторианской суровостью отвратителен до тошноты, прямо-таки сатанинский. Зачем я сюда приехала?
Келлавей задает очередной вопрос.
– Что именно вы обсуждали с мужем, миссис Муркрофт?
– Почти ничего.
– А почему?
– Ну, я боюсь еще сильнее испортить дело. Я имею в виду, пока я сама во всем не разберусь.
Меня одолевают сомнения. Что я здесь делаю? Какой в этом смысл? Малькольм Келлавей – мужчина средних лет, но до сих пор носит джинсы, из-за которых выглядит несолидно. У него вялые жесты, которые меня раздражают, водолазка с закатанным воротом и очки без оправы с идеально круглыми линзами, похожими на две буквы «о». Что он может такого знать о моей дочери, чего не знаю я? Чего он может мне рассказать такое, чего я не могу сказать сама?
Он таращится на меня через очки и говорит:
– Миссис Муркрофт, вероятно, есть смысл собрать дополнительную информацию, которая позже нам пригодится.
– Хорошо.
– Начнем сначала. Утром, поговорив с вами, я провел небольшое исследование и проконсультировался с коллегами из Королевской больницы. К сожалению, как я и подозревал, надежного способа различить однояйцевых близнецов не существует, особенно в вашей уникальной ситуации.
Я удивилась.
– А ДНК?
– Боюсь, что нет. Даже если бы мы располагали… – Он поморщился, на секунду умолк и продолжил: – Образцами тканей вашей погибшей дочери, стандартные тесты ДНК не покажут определенной разницы. Однояйцевые близнецы действительно абсолютно одинаковы – и внешне, и генетически. Данная проблема актуальна и для полицейских – бывают случаи, когда близнецы избегали наказания за преступления, поскольку полиция не могла определить, кто из подозреваемых совершил то или иное деяние, а уж у них-то имелись образцы ДНК с места преступления.
– А отпечатки пальцев? Они же разные?
– Да, иногда имеется разница в отпечатках пальцев и отпечатках ног, даже у идентичных близнецов, но ваша дочь… Вы ведь ее кремировали?
– Да.
– И ни у одной из девочек не брали отпечатков пальцев?
– Нет.
– Вот в чем состоит главная проблема.
Он неожиданно глубоко вздохнул, подошел к окну и посмотрел на огни включившихся уличных фонарей. В три часа дня.
– Знаете, миссис Муркрофт, если бы обе дочери были живы, тогда у нас нашлось бы  множество способов различить их, к примеру по рисунку кровеносных сосудов на лице, по термографии… Но одна из них мертва, и вы хотите провести исследование постфактум… Это практически невозможно. Анатомия здесь попросту бессильна.
Он повернулся и внимательно взглянул на меня. Мое кожаное кресло оказалось настолько глубоким, что привело меня в замешательство. Ноги едва доставали до пола, и я ощущала себя ребенком.
– Но, может, в этом нет необходимости.
– Простите?
– Будем позитивны, миссис Муркрофт. Давайте зайдем с другой стороны и обратимся к психологии. Известно, что потеря одного из близнецов является для другого весьма тяжким состоянием.
Для Кирсти. Моей бедной Кирсти.
– Идентичные близнецы, потерявшие свою точную копию, занимают стабильно высокое положение по четырем из восьми параметров шкалы переживания горя, их сильнее мучают отчаяние, чувство вины, рефлексия и деперсонализация. – Он снова вздохнул: – В свете вышесказанного получается, что горе и, конечно же, деперсонализация, может быть причиной того, что ваша дочь, Кирсти, галлюцинирует или бредит. Врачи из Эдинбургского университета недавно проводили исследование, связанное с близнецами, которые потеряли одного брата или сестру из пары, и сделали соответствующий вывод. Выяснилось, что такие близнецы более склонны к психическим расстройствам, чем в тех случаях, когда живы оба…
– То есть Кирсти сходит с ума?
Келлавей, застывший на фоне темного окна, был похож на поясной портрет в раме.
– Не совсем, это, скорее, нервное расстройство, но довольно сильное. Представим, что творится в голове Кирсти: она является живым напоминанием самой себе о погибшей сестре и видит ее всякий раз, когда смотрит в зеркало. Помимо прочего, она чувствует ваше горе и печаль вашего мужа и чрезвычайно переживает. Учтите, что она по-настоящему боится своего дня рождения – и испытывает по этому поводу серьезную душевную боль: ведь Кирсти была неразлучна со своей сестрой, а теперь их общий праздник превратился в день рождения лишь для нее одной. Теперь ей приходится жить в изоляции, что тоже больно и страшно, потому что она страдает от мучительного чувства одиночества, которого нам с вами не понять.
Я старалась не разрыдаться, а Келлавей продолжал:
– Подозреваю, что путаница в ее мыслях имеет глубочайшие корни. После таких трагедий уцелевший близнец может постоянно ощущать себя виноватым и терзаться раскаянием еще и в том, что именно он остался в живых. Чувство вины может в дальнейшем усиливаться из-за горя родителей, особенно если они ссорятся. Хочу вас предупредить, что часто подобные ситуации заканчиваются разводом – и это факт. – Он посмотрел на меня в упор, явно ожидая ответа.
– Мы не ругаемся, – выдавила я почти шепотом. – Ну, мы вообще-то ругались, наши отношения, как вы знаете, складывались не самым легким образом, но все уже позади. Насколько я помню, при девочке мы не скандалим. Нет.
Келлавей подошел к другому окну и заговорил, созерцая уличные фонари:
– Итак, три вышеперечисленных компонента – чувство вины, горе и внезапно возникшее одиночество – соединяются между собой. Порой они приводят к странным и необычным изменениям в психике утратившего пару близнеца. Если вы читали специальную литературу, то там есть много подробных описаний. Когда умирает один близнец, то второй перенимает их общие индивидуальности и становится более похожим на погибшего. В известном американском исследовании рассказывается о человеке, утратившем близнеца в двенадцать лет. Он стал настолько напоминать своего покойного брата, что его родители решили, что в него вселился дух умершего. Или еще тот же возраст, девочка. Она по собственному желанию взяла себе имя сестры, словно желая, – Келлавей полуобернулся и перевел взгляд на меня, – перестать быть собой. Она сказала, что хочет перестать быть собой . Она хотела быть своей умершей сестрой.
Пауза.
Мне нужно что-то ответить.
– Вы имеете в виду, что Кирсти – это Кирсти, – пролепетала я, пытаясь сохранять спокойствие. – Но она притворяется, что она Лидия, или даже думает, что она Лидия, чтобы преодолеть горе и чувство вины?
– Насколько я понимаю, это весьма вероятно. Нечто определенное и конкретное я смогу сказать лишь после полноценного анализа.
– А как же собака? Бини?
Келлавей отошел от окна и сел в кресло.
– Да, поведение собаки загадочно. В известной мере. Насчет того, что собаки могут различать однояйцевых близнецов лучше всяких тестов ДНК – по запаху, вы совершенно правы. Также хорошо известно, что близнецы, потерявшие второго из пары, часто формируют тесную духовную связь с животными. Они заменяют им умерших братьев или сестер. Таким образом, я полагаю, что между Кирсти и Бини установилась крепкая связь, и поведение Бини изменилось оттого, что собака просто обыгрывает свою новую роль в тандеме, отвечая на нежность со стороны Кирсти.
Дождь над Глазго усилился, капли застучали по стеклу. Я потерпела поражение. Я практически поверила, что вернулась моя дорогая Лидия, но похоже, что выжила Кирсти. А я все выдумала. И Кирсти тоже?
Мое сердце забилось. Все бессмысленно.
– Но что мне теперь делать, доктор Келлавей? Как быть с путаницей в голове моей дочери?
– По возможности ведите себя как обычно. Как сейчас.
– Нужно ли рассказывать о нашей беседе мужу?
– Как пожелаете. Лучше бы не говорить, но на самом деле – на ваше усмотрение.
– А потом? Что будет с ней дальше?
– Сложно утверждать, но я уверен, что это расстройство пройдет, как только Кирсти поймет, что вы относитесь к ней именно как к Кирсти, любите ее как Кирсти и не вините ее за то, что она Кирсти. Спустя некоторое время она снова станет прежней Кирсти.
Его слова прозвучали как окончательное резюме, и я сообразила, что пора прощаться. Моя консультация завершилась. Келлавей проводил меня до дверей, подал плащ, как швейцар в роскошном отеле, и, отбросив профессиональный тон, спросил:
– Вы записали Кирсти в новую школу?
– Да. Со следующей недели она начнет посещать занятия. Когда мы переехали, то сначала хотели освоиться на острове, как-то привыкнуть…
– Естественно. А школа – важная часть в процессе адаптации. Спустя пару-тройку недель у Кирсти появятся друзья – на что я надеюсь и верю, – и все будет в норме.
Он одарил меня слабой, но искренней улыбкой.
– Я знаю, что для вас это должно быть тяжело. Почти невыносимо, – он ненадолго замолчал и взглянул мне в глаза. – Как у вас дела? Вы совсем не рассказали о себе, а ведь вы пережили действительно ужасный год.
– У меня?
– Да, у вас.
Его вопрос ошеломил меня. Я пристально посмотрела на психиатра: лицо Келлавея приняло профессионально-вежливое выражение.
– Думаю, что я в полном порядке. Переезд – это, конечно, стресс, но мне понравилось. Думаю, что наша идея сработает. И еще мне бы хотелось, чтобы все поскорее закончилось.
Он кивнул, и его глаза под очками стали задумчивы.
– До свидания, миссис Муркрофт. Будьте, пожалуйста, на связи, не пропадайте.
Дверь офиса неслышно закрылась за мной, я спустилась вниз по сияющей лестнице из стали и светлого дерева и вышла на мокрые улицы Глазго.
Капли ледяного дождя вокруг фонарей мерцали, как туманные нимбы, на промерзших тротуарах почти не было народу. Только женщина в черном, у которой ветер вырывал из рук зонт. И я.
«Холидей Инн Экспресс», в котором я сняла номер, находился за углом. Весь вечер я просидела в отеле, заказала себе карри и съела его, сидя на мягкой-премягкой кровати и орудуя пластиковой ложкой. Я ела, пялилась поверх пластиковых лотков в экран телевизора и старалась не думать о Кирсти. Я смотрела кулинарные шоу и передачи о животных, пока мой мозг не наполнился беспредметностью. Я не чувствовала ничего: ни тревоги, ни печали, только покой. Наверное, гроза позади. Неужели жизнь и впрямь способна продолжаться?
Ранний завтрак был таким же пластмассовым, как и обед, и я обрадовалась, что могу сесть за руль и отправиться на свой «Дикий Север». По мере того как серая муниципальная застройка уступала место зеленым полям, широким лесам, а потом и настоящим горам, присыпанным ранним снегом, я чувствовала, как мое настроение улучшается.
Должно быть, Келлавей прав – он же знаменитый на всю страну детский психиатр. И кто я такая, чтобы с ним спорить? Кирсти Муркрофт – это Кирсти Муркрофт, думать по-другому действительно нелепо. Моя бедная девочка совсем запуталась, да еще и страдает от чувства вины. Мне захотелось обнять Кирсти и не отпускать целый час, когда я приеду домой. И мы все начнем жить заново в сладком кристально чистом воздухе Гебрид.
Стальной Лох-Линне тянется слева от меня, и на противоположном берегу я могу различить переплетение живых изгородей. Это знаменитая «дорога на острова», которая вьется через леса и пустоши до рыбного порта и паромного терминала Маллейга.
Не отрываясь от руля, я взглянула на часы на приборной панели. Мне рассказывали, что если сесть на паром от Маллейга до Армадейла, то весь путь займет на два часа меньше – не придется делать изрядный крюк на север через Кайл, чтобы попасть в Орнсей.
Я съехала на обочину и поговорила по телефону с жизнерадостной леди из паромной компании «Калмак». Хорошие новости – следующий паром отправляется в час дня, и я на него вполне успеваю. Я позвонила на Торран, сказать Энгусу, и сквозь треск и шипение расслышала его ответ: «Ладно. Я заберу тебя на лодке».
– Что? У нас есть лодка?
Треск.
– Да. Моторка. Я… – треск. 
– Здорово.
Шипение. Треск. ТРРРРЕСССК.
– Я тебя встречу в Орнсее на пирсе, когда… – Голос Энгуса пропал в буре статических помех.
Телефонный кабель, тянущийся по морскому дну, когда-нибудь точно сгниет.
– Полтретьего!! Энгус, встречай меня в Орнсее в полтретьего!
Я еле расслышала Энгуса и предположила, что он сказал «да».
У нас есть лодка!
Наконец-то.
Когда я добралась до порта Маллейг, деловая атмосфера сразу же отвлекла меня от собственных мыслей. Здесь было полно офицеров береговой охраны и беспечных рыбаков, которые перекликались друг с дружкой на своих краболовных и креветочных судах. Я быстро завезла машину на паром. Улыбаясь и будто в полудреме, протянула из окна деньги за проезд симпатичному польскому пареньку в просторном анораке – тот доставал билеты из умного аппарата.
Затем паром переправился на другой берег, и я покатила по главной дороге Слейта в Орнсей. У нас есть лодка! Настоящая лодка из дерева или из брезента! Да все равно из чего!
Я энергично въехала на крутую возвышенность к югу от Орнсея.
Открытый всем ветрам и поросший вереском холм почти всегда заставлен автомобилями – здесь хороший сигнал сотовой сети, и местные едут сюда со смартфонами, чтобы побыть в Интернете. Еще этот холм был последней из преград, заслонявших вид на Орнсей, и когда я преодолела спуск, я его увидела.
Мой новый дом.
У меня тотчас поднялось настроение.
Торран. Незабвенный Эйлен Торран.
Я привязалась к острову, едва на него ступила. Я влюбилась в истинную красоту нового дома, невзирая на запустение и сырость, приняла великолепие волнующихся вод к югу от Салмадейра и была готова упасть в обморок от одинокой прелести Нойдарта меж двух заливов. Красиво до боли, словно от заживающей раны.
Я хочу никогда не возвращаться в Лондон. Хочу жить здесь.
На Эйлен Торране. Нашем острове.
Я промчалась вдоль деревни, через парковку возле «Селки» выехала к пирсу и обнаружила Энгуса. Он обнимал Кирсти, одетую в розовое пальтишко. Она робко улыбалась, а он – нет. Он смотрел на меня как-то странно, и я поняла: что-то не так.
Но сейчас-то что стряслось? Отмахнувшись от тревоги, я спросила:
– Почем взял?
– За пятьсот фунтов в «Гэйлфорсе», в Инвернессе. Джош помог ее довезти. Надувная, длина два с половиной метра. Я считаю, вполне удачная покупка.
Энгус не очень убедительно оскалил зубы в усмешке и повел меня на пирс, где продемонстрировал огненно-оранжевую резиновую моторку, качавшуюся на орснейских волнах.
– Джош сказал, что после суровой ночи на баре она будет уже не такой нарядной, но это ерунда.
– Здорово.
Кирсти одной рукой прижимала к себе плюшевого Лепу, другая ее ручонка утонула в широкой ладони отца. Кирсти терпеливо ждала, когда можно будет сесть в лодку с мамой и папой и поехать домой. Но ее отец не унимался:
– Я такие часто видел у яхтсменов, они их постоянно используют. Они безумно легкие, их можно в одиночку вытащить из воды. А так как у нас нет подвижных швартовочных приспособлений, то для нас это важно, правда?
– Э-э… – промямлила я.
Я ничего не понимаю в лодках. Я до сих пор ликую, что мы ее купили, но все равно что-то, похоже, не так. Что-то неправильно.
– Давай я спущусь первым, – проговорил Энгус. – Я помогу вам забраться в лодку.
Не долго думая, он сбежал по каменной лестнице и залез в моторку, которая покачнулась под его весом. Затем он повернулся к нам и протянул руки к дочери:
– Кирсти, давай ты! А потом мама.
Я не пошевелилась. Кирсти подняла голову, посмотрела на меня и произнесла:
– Представь, что у тебя есть собака, кошка и еще одна кошка – их зовут Привет, Пока и Иди сюда, а ты гуляешь с ними в парке и зовешь.
– А?..
Она тихо хихикает себе под нос, затем смеется в полный голос. Белые зубки сияют, один растет, соседний шатается.
– Если ты, мама, будешь гулять в парке с кошками и собакой и звать их – ты будешь кричать «Привет!», «Пока!», «Иди сюда!», – люди прибегут со всех сторон и не будут знать, что делать!
Я изображаю на лице вымученную улыбку. Они с Лидией любили спонтанные и абсурдные шутки, они вечно выдумывали всякие причудливые истории, буквально петляя в них, а потом одновременно начинали хохотать.
Теперь некому с Кирсти сыграть в эту игру.
Я попробовала засмеяться, но получилось настолько фальшиво, что Кирсти покорно и грустно посмотрела на меня. За ее спиной плескалось синее море.
– Я видела сон, – заявила она. – Опять плохой. В белой комнате был дедушка.
– Что, дорогая?
– Сара!
Голос Энгуса пронизал меня насквозь, будто орнсейский ветер.
– Сара!
– Что?
– Ты не могла бы помочь ей? – его взгляд буравит меня. – Помоги Кирсти забраться в лодку!
Я беру ее за руку и передаю Энгусу, забираюсь сама. Кирсти печальна, она с убитым видом смотрит на волны. Я пододвигаюсь поближе к мужу и шиплю:
– Что случилось?
Он пожимает плечами и шепчет:
– Снова кошмар. Сегодня ночью.
– Тот же самый?
– Да. С лицами, ничего нового. Ничего, пройдет, – он поворачивается и надевает на лицо довольную маску. – Ребята, добро пожаловать на корабль Ее Величества «Муркрофт». Вперед!
Я отворачиваюсь. Не хочу смотреть на показное воодушевление Энгуса. Лучше взгляну на белую головку дочери. Она молчит. Возможно, она глубоко задумалась. Уже целый месяц она так – то погрузится в свои мысли, то опять с нами. И как в кошмаре оказался ее дедушка? Почему Энгус не обратил на это должного внимания? Все очень символично и должно что-то обозначать. Но я все равно не могу понять, что именно.
Энгус заводит подвесной мотор. Резкий порыв ветра треплет мне волосы. Кирсти перегнулась через борт и наблюдает за пенящимися барашками. Я боюсь, как бы она не простыла – капюшона нет на голове. Но лодка благополучно доставляет нас на Торран. Кирсти выпрыгивает и бежит по дорожке вверх к дому. Бини встречает ее возле двери на кухню, он часто там сидит.
Как будто не хочет заходить в дом.
Мы задержались на берегу – Энгус учил меня привязывать лодку к железным перилам маяка.
– Вот как надо, – ворчал он. – Теперь ты попробуй.
Я пробую завязать узел, но из-за того, что день выдался сумрачным, у меня опять ничего не получилось. Энгус с улыбкой принялся меня распекать.
– Ох, Милвертон, ты так сухопутна!
– А ты, Гас, у нас прямо старый морской волк.
Он смеется. И наше настроение неожиданно становится лучше. Я даже завязываю узел почти правильно – хотя не уверена, что запомнила.
Мы проходим в дом, и нам определенно хорошо. Это настоящее чувство семьи. На столе стоит чайник, кружки налиты, торт съеден и решения приняты. Мы вместе будем восстанавливать хозяйство. Дом наполняет запах свежей краски. Энгус направляется в чулан и колет дрова, я готовлю ужин.
Пока я вырезала глазки у картошки и посматривала на мерцающие огоньки домов в Орнсее, я поняла, что примитивные условия вернули нас к традиционным ролям мужчины и женщины. В Кэмдене еду готовил Энгус, но здесь он это делает гораздо реже, потому что его сила и его время требуются для тяжелой мужской работы. Рубить, таскать, класть кирпич.
И я совсем не возражаю, мне нравится, я довольна таким раскладом. Мы – мужчина и женщина, поселившиеся на острове Торран. Мы уверены в своих силах, работаем в команде. Каждый делает свою работу. Это старомодно, но не лишено сексуальности.
После еды мы пили дешевое вино из «Ко-опа», я взяла Энгуса за руку и произнесла:
– Отлично ты придумал с лодкой.
Он пробурчал в ответ что-то об опасных водах и гигантских акулах. Я не очень поняла, что он говорит, но тон мне понравился. Мы соседствуем с гигантскими акулами.
Яркое пламя пожирало дрова в печи, мы открыли вторую бутылку красного, повеселевшая Кирсти убежала к себе в комнату, прихватив журнал. Энгус достал книгу по мореходству и пытался научить меня завязывать специальные лодочные узлы – беседочный, фаловый, стопорный – на куске тонкой бечевки.
Мы уютно устроились под одеялом, как и прежде. Я смотрела на веревочку и попыталась проявить упорство, но узел в моих руках опять развязался – уже в седьмой раз.
Энгус терпеливо вздохнул.
– Хорошо, что ты не практикуешь садо-мазо, – говорит он. – Там бы от тебя не было проку.
Я поднимаю на него взгляд:
– Но ведь вязать узлы могу не только я, верно?
Мгновение он молчит, затем смеется. Как в старые времена – от всей души, очень сексуально. Он тянется ко мне и нежно целует в губы. Это поцелуй любви, и я понимаю, что в наших отношениях присутствует физическое влечение. Оно все же сохранилось. И я испытываю подлинное счастье или какое-то очень-очень схожее чувство.
Остаток вечера мы с Энгусом тратим на работу по хозяйству, он штукатурит ванную и ставит трубы, а я закрашиваю граффити, оставшиеся от «постояльцев» – эти рисунки слишком жуткие.
Я подставила стул к очередной картинке – арлекину – и приготовилась разделаться с ней одним махом, но вдруг замерла с валиком в руке. Я посмотрела вверх.
Сверху вниз на меня уставилось грустное белое лицо арлекина.
Пришедшее из ниоткуда понимание бросило меня в холод.
Белая комната, грустные лица смотрят сверху. Постоянно повторяющийся кошмар. А теперь и ее дедушка в этой комнате.
Я разобралась в проблеме. Я узнала, что именно снится Кирсти. И испугалась. Все опять перевернулось с ног на голову.

8

Он покосился на жену. По крайней мере, теперь они не пили вино из баночек из-под варенья – они в их прошлом – и шагнули в мир настоящих бокалов.
Достижение, конечно, но этого мало. Он мотался, высунув язык, по Скаю в поисках любой работы: строил свинарники, мансарды и даже сараи, если нужно. Его жене оставалось лишь распаковать коробки с посудой, чем она, похоже, и занималась почти целый месяц. Ну, или хотя бы шесть дней в неделю. Да, они не покладая рук приводили дом в порядок. Вместе. И работали неплохо – несмотря ни на что, жить здесь стало гораздо лучше. И у нее был еще заказ в Глазго, но что это было на самом деле, если честно? Он не особо ей поверил. Вчера он позвонил Имоджин из «Селки» и поинтересовался, что его жена делает в Глазго. Ему показалось, Имоджин отделалась от него общими словами, уклонившись от прямого ответа.
Он следил за собой, чтобы не выпить вино залпом, и слушал, как жена рассуждает о телепатии.
Какой еще телепатии?
Между тем Сара взглянула на него и продолжала:
– Гас, подумай. Я имею в виду кошмар Кирсти. Ей снится Лидия. Лидия в больнице. Может такое быть, да? И если так, вдруг она представляет себя Лидией в тот момент, когда она на секунду очнулась и увидела всех нас, и докторов, и медсестер. Ее дед тоже был в палате – в белой комнате.
– Сара, я…
– Но ведь Кирсти не знала, что ее сестра Лидия перед смертью очнулась. Ей никто никогда этого не говорил. А значит… – судя по лицу, она почти запаниковала. – Гас, как она еще могла узнать про больницу? Как?
– Тише, Сара, успокойся.
– Нет, я серьезно. Пожалуйста.
Энгус молча пожал плечами, попытавшись вложить в простой жест все, что он думает о телепатии.
– Энгус?
Он вновь промолчал, но уже нарочно – раньше она его выводила своей манерой, пускай теперь сама помучается. Внутри него поднималась ярость оттого, что жена сейчас пытается снова разрушить жизнь, которую они только-только начали строить.
Он поставил бокал на стол и посмотрел на узор из дождевых капель на стекле окна столовой – словно корявый почерк. Как бы сделать их жилище водонепроницаемым? И непродуваемым? Ведь предупреждал его Джош, что во время дождя, да еще когда и ветер со Ская, внутри становится холоднее, чем снаружи, – дом столько лет нормально не отапливался, что из-за повышенной влажности срабатывает эффект охлаждения.
– Энгус, ответь мне.
– Сара, ты несешь какую-то ерунду!
Он хотел говорить спокойно. Сара терпеть не могла, когда на нее кричат, а если он повышал голос, она тотчас заливалась слезами. Наследие ее деспота-отца. Но потом она съехала и вышла замуж за грубого мужика – Энгуса – который не слишком от ее отца отличается.
И кто виноват? Она? Или, может, никто, а просто повторяются поведенческие модели? Энгусу это было безразлично – он не обладал иммунитетом к повторению поведенческих моделей, вызванному генами и обстановкой, и хотел выпить. Большой стакан нормального виски, как делал его брюзгливый неудачник-отец, избивающий Энгусову маму ежемесячно, если не чаще. Однажды он свалился в реку и утонул. Так ему и надо – вот теперь вся твоя выпивка, старый алкаш!
– Сара, ты бредишь!
– А как еще наша дочь узнала про Лидию в больнице?
– Ты не можешь утверждать, что ей снится именно это.
– Белая палата, печальные лица смотрят сверху вниз, среди них ее дед. Гас, что это такое? Только больница. И картинка настолько ясная! Как все ужасно, боже мой!
Она сейчас вот-вот расплачется. Какая-то часть Энгуса хотела, чтобы она рыдала – так, как едва не разрыдался он сам, когда Кирсти сказала те слова.
Его жена всхлипывала.
Энгусу не терпелось выложить ей чудовищную правду, однако он накрыл своей широкой ладонью маленькую белую руку жены. Аккуратные бесполезные пальцы, которые не способны привязать лодку рифовым узлом, но он все равно любил их – эти ласковые нежные ручки. Когда-то.
Сможет ли он полюбить ее снова? Без всяких сомнений, не терзаясь обидой и не желая ей отомстить?
– Сара, а твой отец ей часом не проболтался? Он же обожал девочек. Или твоя мама. Мой брат. Кто угодно мог ляпнуть про больницу, и она услышала, а остальное придумала. Прикинь, в какой кошмар это превращается в воображении ребенка. Больница. Палаты. Смерть. История закрепилась у нее в памяти, и поэтому она видит страшные сны.
– Но я не верю, что ей кто-нибудь рассказал с глазу на глаз, Энгус! Ох, вряд ли… О том, что Лидия приходила в себя, известно лишь моей семье, но я у них спрашивала.
– Чего?
Пауза.
– Ты расспрашивала мать с отцом?
Опять молчание.
– Господи, Сара, ты звонишь людям и выкладываешь все, что касается только нас одних? Разве они могут хоть чем-то нам помочь?
Его жена глотнула из бокала и покачала головой. От напряжения ее губы сжались и побелели.
Энгус уставился на вино в бокале, чувствуя тщетность собственных усилий. Какое мерзкое ощущение! Похоже, что ты сидишь в ванне, и вода вытекает через слив, а ты деревенеешь и как будто переносишься на другую планету с отвратительными жизненными условиями. Они мерзли в доме смотрителя маяка, они с головой окунулись в работу, но все это бесполезно.
Нет. Он обязан мыслить позитивно. Ради Кирсти.
Завтра он снова попробует. Может, отошлет резюме в архитектурную контору в Портри. Они ведь чуть не взяли его на неполную занятость, их нужно еще разок подтолкнуть. «Убедитесь сами – я проектировал небоскребы, думаю, что и овчарню смогу смастерить». Возможно, он будет их умолять. «Помогите, мне нужна работа и зарплата в десять кусков. Моя маленькая дочь мерзнет и живет в настоящем холодильнике на острове».
– Гас, но существует куча историй о близнецах, у которых есть телепатическая связь, мы раньше говорили об этом и… у девочек были одинаковые фантазии. Помнишь, как они вдруг обе разом начинали смеяться и мы не понимали, почему?
Энгус откинулся в кресле и протер глаза грязными пальцами. Он слушал скрип дома. Кирсти сидела в своей комнате и возилась со стареньким айпадом. Он еле-еле различал отдаленные щелчки и свисты компьютерной игры, которые заглушал шорох дождя по оконному стеклу. Его дочь затерялась в компьютерном мире, и он не мог ее винить – там лучше, чем в реальности.
А реальность была такова: Энгус помнил, как Кирсти и Лидия начинали одновременно и без причины смеяться. Он изумленно смотрел на близняшек, когда они начинали дружно хихикать. В одну и ту же секунду, сидя на разных стульчиках и не сговариваясь между собой. Порой девочки даже находились в разных помещениях. Он ходил из комнаты в комнату и заставал там своих дочерей, смеющихся без видимой причины.
Он многое помнил. Однажды Лидия в своей спальне читала книжку Роальда Даля «Большой и добрый великан». Он заглянул к Кирсти и обнаружил, что та читает ту же самую страницу. А один раз он видел, как они возвращаются из школы. Первой шла Кирсти, плетущаяся, как на похоронах, а затем появилась Лидия, идущая точно так же в тридцати ярдах позади. Похоже, обе пребывали в трансе. Для чего они это делали? Забавлялись или между ними была телепатическая связь? Но он все равно не верил в паранормальные явления и не забивал себе голову подобной ерундой. В научных статьях говорилось, что между близнецами никакой телепатии нет – и это просто обыкновенное чудо, вызванное идентичным набором генов.
Он уставился на покрытое дождевыми каплями окно. Мрачная непогода манила его.
Какая-то его часть хотела выскочить наружу, карабкаться по суровым гребням Блэк-Куллинз, бороться с ураганом на вершине возле Старика из Сторра. Но он сидел дома и ждал, когда жена заговорит. Она допила вино, прикончив бутылку. Открыть другую? Он всегда полагался на жену, позволяя ей контролировать количество выпитого, но сейчас вознамерился открыть вторую бутылку, хотя было только пять часов вечера.
– Энгус, прошу тебя. Могла же у них быть телепатическая связь? А что насчет тех близнецов в Финляндии, которые погибли в одно и то же время в автокатастрофах?
– За десять миль друг от друга и в ту же самую ночь. Ну и?
– Но разве не удивительно? Это – прямое доказательство моей теории! – твердила Сара.
– Нет.
– Но…
– Сара, если между ними и существовала ментальная связь, то в нее я верить не собираюсь. Да если она и была, что с того? Сара, послушай, Лидии уже ГОД нет в живых. А кошмары Кирсти начались лишь несколько месяцев назад.
Дождь вроде бы перестал.
Жена покосилась на Энгуса.
Он продолжал:
– Даже если ты думаешь, что близнецы способны транслировать на расстоянии свои сны, я считаю, что невозможно сделать такое через эфир, когда один из близнецов МЕРТВ. Что скажешь?
Сара ничего не ответила.
Он рассмеялся коротким лающим смехом:
– Если, правда, ты не намекаешь на то, что Лидия превратилась в маленькое привидение. В такой крошечный призрак, который летает туда-сюда и общается со своей сестрой. Где он, призрак, сейчас? Сидит в шкафу, держась за голову?
Энгус пошутил. Он попытался привнести в ситуацию юмор.
Однако он прикоснулся к истине, и когда он все понял, у него закружилась голова. Сара не смеялась и не хмурилась, она просто смотрела на него, дождь за окном снова разошелся, проникая в бетон и раствор этого дурацкого дома.
– Сара, неужели ты веришь в призраков? Да возьми ты себя в руки! Лидия умерла, а Кирсти – обычная сбитая с толку несчастная девочка. Кирсти нужно лишь одно – чтобы ее родители не свихнулись окончательно!
– Нет. Это не привидение, а нечто другое.
– Что?
– Я…
– Что?
– Я… – не договорив, она прикусила губу.
Энгус чувствовал, что скоро заорет на нее: «Да что ты молчишь, черт побери?!» Его переполнял гнев. Он с трудом сдержался и, стараясь говорить равнодушно, спросил:
– О чем ты, Сара? Что еще за великая тайна?
– Не знаю. Но сны, что они означают?
– Это – сны, и ничего больше! – воскликнул он в отчаянии.
Весьма пафосно, зато искренне.
В течение десяти секунд в комнате царила гробовая тишина. Потом Сара встала и, взяв пустую бутылку, прошествовала с ней на кухню. Энгус проводил ее глазами, джинсы висели у нее на бедрах. Раньше они сбрасывали возникшее между ними напряжение с помощью секса. И он до сих пор хотел ее – хотел по-настоящему, даже тогда, когда на нее злился.
Что будет, если они сейчас лягут в койку? У них всегда был жесткий секс: так любила Сара. Одной из причин, по которой он влюбился в нее, была ее неожиданная животная сексуальность. Укуси меня, шлепни меня, трахни меня. Сильнее. Но если он поведет себя с ней грубо, вдруг вспыхнет его скрытый гнев – куда это может завести?
Из кухни вернулась Сара. Без второй бутылки. Его настроение ухудшилось донельзя, хотя куда уж тут ниже. Может, открыть вино позже, когда жена отправится на боковую? Хотя, ему пора завязывать. Кирсти нуждается в относительно трезвом и разумном отце. Должен ведь хоть кто-то соображать, что такое ответственность?
Но теперь ему очень сложно выкрутиться: надо поддерживать ложь в убедительном виде. Да остров не особо помог, а он надеялся, что тусклый неприятный ноябрь окажется не столь тоскливым. Да, а ведь еще поздняя осень. Что же будет зимой? А может, здешний климат их встряхнет: им волей-неволей придется выживать вместе.
Или зима покончит с ними.
Она топталась возле Энгуса, не садясь.
– Сара, а ты ничего от меня не скрываешь? С тобой что-то случилось после поездки в Глазго, если не раньше. Сара!..
Жена внимательно посмотрела на него и, как всегда, произнесла:
– Ничего.
– Сара!
– Извини, только что вспомнила. Мне надо приготовить одежду для Кирсти. Я ее не распаковала – коробка прибыла нынче утром, и… – пока Сара тараторила, он протянул руку и взял ее ладонь в свою. – Ты забыл, что скоро она начнет посещать новую школу?
Не зная, что еще сделать, он поцеловал ее руку. Но Сара отстранилась с виноватой улыбкой, повернулась и вышла из столовой через некрашеную дверь, шаркая по бетонному полу ногами в трех парах носков. Энгус проводил ее взглядом. Вздохнул.
Привидения?
Чушь. Если бы дело было в призраках!
С ними легко – ведь никаких привидений не существует.
Энгус решил занять себя тяжелым физическим трудом, чтобы избавиться от печали и злости. Эндорфины поднимут ему настроение. Хорошо бы наколоть дров – а то на улице темнеет.
Он направился в кухню и распахнул ветхую дверь, ведущую в чулан. Здесь, между швабр и водопроводных труб, крысы пищали каждую ночь напролет.
В помещении хранились вещи на любой вкус: штабели мебели ждали, когда их распилят и пустят на растопку, да мешок с углем, забытый еще небось со Второй мировой. Громоздились кучами бутылки и кастрюли, будто целая деревня беженцев бросила их во время панического бегства. Имелись также стопки пластиковых мешков, катушки синего нейлонового шпагата, пирамиды фарфоровых бутылей, большинство из которых треснуло. Его бабушка оказалась запасливой женщиной, серьезной островитянкой – из того поколения, когда выживание было не модной фишкой, а необходимостью. Она подбирала все, что море выносило на берег. «Взгляни-ка, мальчуган, это может нам пригодиться. Мы ее возьмем».
Энгус отобрал десяток поленьев, нацепил пластиковые защитные очки, всунул пальцы в поношенные отсыревшие перчатки и включил зажужжавшую электрическую пилу.
Следующие два часа он орудовал пилой в неверном свете тридцативаттной лампочки, еле-еле озаряющей дровяной чулан. Небо очистилось от облаков, над рябинами Камускросса сияла полная луна. Бини толкнулся носом в дверь, вбежал прямо в кучу ароматных опилок и плюхнулся на пол, помахивая хвостом и поглядывая на свежую стружку, желтыми клубами летящую из-под пилы.
– Порядок, парень. Точно, да?
Пес был каким-то печальным. Он загрустил с тех пор, как они переехали. Энгус ожидал, что ему понравится Торран: прекрасный остров, кишащий кроликами, тюленями и птицами, за которыми весело гоняться, и с грязными лужицами среди камней – это же гораздо лучше, чем замусоренный лабиринт из кирпича и бетона под названием Кэмден, разве нет?
Однако Бини часто пребывал в грустном настроении, как и сейчас, – он лег и положил морду между лапами.
Энгус выключил пилу, заполнив дровами три пластиковые кадки. Он стащил с себя залитые потом очки и потрепал Сони Бина за ухом, не снимая толстых перчаток.
– Что не так, старина? Остров надоел?
Пес заскулил.
– Поймал крысу, Бино? Их здесь тьма-тьмущая.
Энгус клацнул челюстями и изобразил собачьи лапы, сжав пальцы в кулак, стараясь подражать охотничьей собаке.
– Ам-ням-ням. Крысы, Бино! Эй, ведь ты у нас собака, твои предки столетиями ловили крыс, разве нет?
Бини нервно зевнул и опять положил морду между вытянутыми, как у сфинкса, передними лапами. Энгус почувствовал прилив симпатии. Он любил Бини. Он провел несчетное количество счастливых часов, гуляя с псом по лесам возле Лондона.
А резкая смена настроения Бини поставила его в тупик.
Раздумывая над этим, Энгус понял, что, когда они переехали, собака начала проявлять очень странные повадки. То пряталась в углу, будто испугавшись чего-то, то вообще не хотела заходить в дом. И с Сарой Бини вел себя по-другому. С Сарой и Кирсти, впрочем, довольно давно.
Мог Бини быть свидетелем тому, что произошло тем вечером в Девоне? Был ли пес наверху, когда все это случилось? Может ли вообще собака помнить и понимать события человеческой жизни?
Дыхание Энгуса вырывалось изо рта облачком пара и смешивалось с сырым воздухом. Чулан казался чудовищно холодным и промозглым, особенно теперь, когда он закончил крушить пилой дрова. Все окна заиндевели.
Прямо как в тот день, когда родились близняшки, – в самый холодный день в году.
Энгус уставился на тонкие ледяные узоры.
Горе подкосило Энгуса – прямо выбило почву из-под ног. Всегда такое ощущение, будто в регби подножку подставили.
Он прислонился к штабелю пыльных досок, чтобы не упасть.
Лидия, его маленькая Лидия. Лидия в больнице, с трубками, торчащими изо рта, открывшая на мгновение огромные глаза, чтобы попрощаться, как будто извиняясь.
Его Лидия. Малышка Лидия. Дорогая доченька.
Он тоже ее любил – сильно, как и Сара. Но почему-то считалось, что он скорбит меньше. А материнское горе представлялось жгучим и оправданным: ей-то  можно сломаться!.. Да, ей  разрешалось рыдать, месяцами горюя об ушедшей любимице. Ладно, он лишился работы, но в этом почти не было его вины! Кроме того, несмотря ни на что, он уже искал себе новую работенку.
А еще Энгуса бесило, что жена заслуживала порицания куда больше, чем он. Ему захотелось причинить жене боль. Наказать ее. За все, что случилось. Сделать ей очень больно.
А почему бы и нет? Его дочь мертва.
Энгус схватил с полки столярный молоток с гвоздодером, грубый и чуть тронутый ржавчиной. Стальные клыки гвоздодера испещряли коричневые пятна, похожие на засохшую кровь. Молоток был тяжеленным, что успокоило Энгуса. Правильный вес – то, что надо, – можно размахнуться, ударить сверху вниз и что-нибудь расколоть. Раз и навсегда. Взрыв красноты. Во все стороны разлетается мякоть, как от разбившейся дыни. Но не застрянет ли гвоздодер?
Дождь кончился, и море за окнами стало свинцовым. Энгус в отчаянии смотрел на некрашеные доски пола.
В сознание его вернуло тихое поскуливание. Бини смотрел на него, склонив голову набок. В глазах пса застыло любопытство. Неужто он почувствовал нелепые и страшные мысли хозяина?
Энгус взглянул на пса и угомонился.
– Ну что, Бини? Пойдем на улицу? Тюленей гонять, а?
Пес тихо гавкнул и махнул хвостом. Энгус аккуратно положил молоток обратно на полку.

9

Школа выглядела, как любая школа в Британии – невысокая, просторная, с игровой площадкой, где стояли выкрашенные в яркие цвета качели и горки. Родители, в основном сонные и замученные, высаживали малышей из автомобилей с выражением вины и явного облегчения на лицах. В общем, ничего особенного. То, что это не Британия, выдавал лишь ландшафт – слева море, а позади горы в белых линиях первого декабрьского снега. И, само собой, привинченное к воротам объявление.
«Rachadh luchd-tadhail gu failteache ».
А внизу – перевод на английский мелким шрифтом:
«Все посетители должны отметиться у администратора».
Кирсти вцепилась в мою руку. Мы идем к стеклянным дверям мимо блестящих городских машин и грязных «Лендроверов». Прочие мамы и папы по-дружески сердечно приветствовали друг друга в той непринужденно-светской манере, которой я завидовала. У меня этого никогда толком не получалось, а здесь, среди незнакомых людей, с раскованностью будет еще труднее.
Некоторые говорят на гэльском. Кирсти молчит, как и ее мать. Взволнованная и напряженная. На Кирсти – новенькая синяя с белым форма школы «Кайлердейл» под розовой стеганой курточкой с капюшоном. Когда у дверей я снимаю с нее верхнюю одежду, эта форма выглядит так, будто велика ей. Почти как клоунский костюм. Жалкое зрелище. И ботинки кажутся огромными. И волосы причесаны небрежно – из-за меня.
Мне становится стыдно. Неужели я перепутала размеры? И почему я не расчесала ее как следует? Мы жутко спешили. Энгус хотел попасть на Скай пораньше: он нашел в Портри работу – архитектором на неполную занятость. Правда, Портри находится очень далеко, и мужу придется там ночевать всякий раз, когда для него поступит заказ.
В финансовом плане это хорошо, однако усложнит транспортную проблему.
Поэтому нам пришлось поехать утром всем вместе на нашей единственной лодке. Я впопыхах побрызгала спреем на чудесные шелковистые волосы дочери, а потом провела по густым светлым прядям щеткой. Кирсти стояла у меня между колен, зажав в руках игрушку, ерзая туда-сюда и напевая себе под нос только что выдуманную песенку.
Волосы Кирсти растрепаны. Слишком поздно приводить их в порядок.
Во мне проснулся защитный инстинкт. Я не хотела, чтобы над ней смеялись. Ей будет сегодня страшно и одиноко – в чужой школе, в середине осеннего семестра и без сестры. Да еще и неразбериха с ее личностью – она здесь затаилась. Порой она говорит о себе «мы» вместо «я», а иногда, как сегодня утром, – «другая Кирсти».
Другая Кирсти? 
Ее слова сбивают с толку, они ранят, поэтому я и не позволила себе заострять на них внимание. Я надеюсь, что Келлавей прав, и школа расставит все на места: новые друзья, новые игры.
И мы идем в школу.
Мы замешкались в дверях, и другие дети бегут в классы – болтают, смеются, дерутся рюкзаками из синтетики. На рюкзаках – герои мультиков «История игрушек», «Мыши-монстры». Женщина в круглых очках на большом носу и в практичной юбке в клетку одаривает меня подбадривающей улыбкой, придерживая перед нами стеклянную дверь.
– Миссис Муркрофт?
– Да, а…?
– Я видела вас в Фейсбуке. Прошу прощения! Просто любопытно было узнать про новичков-родителей. – Она снисходительно кивает Кирсти. – Здравствуй, маленькая Кирсти! Кирсти Муркрофт?
Она вводит нас внутрь:
– Выглядишь точь-в-точь, как на фото! Меня зовут Салли Фергюсон. Рада видеть тебя в нашей школе. Зови меня, пожалуйста, Салли.
Она поворачивается ко мне:
– Я школьный секретарь.
Она ждет, что я отвечу, но я не могу. Потому что меня опережает Кирсти:
– Я не Кирсти.
Салли смеется. Вероятно, она думает, что это обычная детская шутка, вроде той, когда ребенок прячется за диваном, высовывая оттуда куклу в руке.
– Кирсти Муркрофт, мы же видели твои фотографии! Тебе здесь понравится, мы учим гэльский язык…
– Я НЕ Кирсти, меня зовут Лидия.
– Ох…
– Кирсти мертва, а я – Лидия. 
– К-ки? – женщина замолкает и изумленно глазеет на меня.
Моя дочь громко повторяет:
– Лидия. Я – Лидия. Мы – Лидия. Лидия!
Тишину школьного коридора нарушают только сумасшедшие вопли моей дочери. Улыбка Салли Фергюсон меркнет, она испуганно хмурит брови. По стенам развешаны приколотые кнопками жизнерадостные гэльские фразы. Школьный секретарь делает вторую попытку:
– Э… хм… Кирс…
Моя дочь отмахивается от Салли Фергюсон, как от осы:
– Лидия! Вы обязаны звать меня Лидия! Лидия! Лидия! Лидия! Лидия! ЛИДИЯ!
Женщина пятится назад, но моя девочка уже полностью неуправляема и выдает полноценный истерический припадок, как годовалый малыш в супермаркете, который хочет, чтобы ему купили именно ту самую игрушку. Разница лишь в том, что мы не в магазине, а в школе, а ей – семь лет, и она выдает себя за свою умершую сестренку.
– Она умерла, Незабудка умерла. Я ЛИДИЯ! Я Лидия! Она тут! Лидия!
Что я делаю? Нелепо, но я пытаюсь поддерживать беседу:
– О, это у нее пунктик, бзик. Я заберу ее через…
Но моей попытки почти не слышно – дочь опять заходится в крике:
– ЛИДИЯ ЛИДИЯ ЛИДИЯ ЛИДИЯ! Кирсти УМЕРЛА-А-А, я ее НЕНАВИЖУ, я Лидия !
– Пожалуйста, – говорю я Кирсти, оставив попытки обмана. – Прошу тебя, милая, пожалуйста.
– КИРСТИ УМЕРЛА-А-А. Кирсти мертвая, ее убили, ее убили. Я ЛИ-ДИ-ЯЯЯАААА!
И затем припадок утих – столь быстро, как начался. Кирсти встряхнула головой, побрела к дальней стене и села на низкий стульчик под фотографией школьников, работающих в саду с подписью фломастером.
«Ag obair sa gharrad» .
Немного посопев, дочка шепчет:
– Пожалуйста, зовите меня Лидией. Мам, почему ты не можешь называть меня Лидией, ведь я же Лидия.
Она подняла заплаканные голубые глаза:
– Мам, пожалуйста . Я не пойду в школу, если ты не будешь звать меня Лидией.
Я остолбенела. Ее мольба звучала мучительно искренне. У меня не оставалось выбора.
Молчание сделалось совсем невыносимым. Теперь мне надо объяснить все школьному секретарю – в абсолютно неподходящий момент – и умудриться куда-нибудь тихонько спровадить Кирсти. Мне необходимо, чтобы она училась в этой школе.
– М-м-м, – ко мне вернулось детское заикание, – миссис Фергюсон, это Лидия . Лидия Муркрофт.
От страха моя речь сделалась невнятной:
– На самом деле я записывала в школу Лидию Мэй Танеру Муркрофт.
Долгое молчание. Салли Фергюсон в глубоком замешательстве. Она моргнула через свои круглые очки с толстыми стеклами.
– Простите? Лидия?  Но… – она залилась ярким румянцем, подошла к столу под раздвижным открытым окном и взяла лист бумаги. Когда она заговорила, ее голос упал до драматического шепота:
– Но здесь же ясно сказано, что вы записываете Кирсти  Муркрофт. Вот заявление, здесь написано «Кирсти». Да, «Кирсти Муркрофт».
Я судорожно вздохнула, собираясь открыть рот, но дочь вновь опередила меня. Будто подслушивала.
– Я Лидия, – сказала она. – Кирсти умерла, потом она опять стала живая, а потом опять умерла. Я Лидия.
Салли Фергюсон побагровела и промолчала. Мне было трудно ответить – я оказалась слишком ошеломлена и балансировала на краю темной бездны абсурда. Но я собралась с силами и произнесла:
– Можно отвести Лидию в класс? И тогда я вам все объясню.
Снова жуткое молчание. Я слышу, как в коридоре дети поют нестройными голосами:

«На эвкалипте высоком и старом
Веселая птица живет – кукабарра,
Громко смеется она —
ХА! ХА! ХА!»

Меня тошнит от песенки – настолько она не вяжется с обстановкой.
Салли Фергюсон кивнула и пододвинулась ко мне поближе.
– Да. Так, конечно, будет разумно, – согласилась она.
Затем Салли обратилась к симпатичному молодому человеку в узких джинсах, который как раз входил в кабинет через стеклянную дверь.
– Дэн, Дэниел, будь добр, проводи в класс новенькую, э-э-э, Лидию Муркрофт. Во второй класс к Джейн Раулендсон, в конце коридора.
«ХА! ХА! ХА! »
– Ага, – дружелюбно ответил Дэн.
Он присел рядом с Лидией на корточки, как сверхисполнительная прислуга:

– Привет, Лидия. Пойдем со мной?
«На эвкалипте высоком и старом
Считает мартышек вокруг кукабарра».

– Я Лидия, – Кирсти яростно заламывает руки. Она смотрит исподлобья, оттопырив нижнюю губу – самое упрямое выражение, на которое она способна. – Зовите меня только Лидией.
– Конечно, Лидия. У них первый урок пения, тебе понравится.

«Стой, кукабарра, стой, кукабарра,
Я не мартышка, я человек!»

Наконец хоть что-то сработало. Она медленно разжала кулаки и, взяв Дэна за руку, пошла с ним к очередной стеклянной двери. Она казалась крошечной, а дверь – огромной и зловещей, как пасть чудовища.
На миг она замерла и повернулась с грустной испуганной улыбкой, но Дэн легонько потянул ее за собой в длинный коридор.
Школа проглатывает мою дочь. Теперь я вынуждена бросить ее здесь, оставив наедине с ее судьбой.
Я смотрю на Салли Фергюсон.
– Итак…
Салли сурово кивает.
– Да, пожалуйста. Пройдемте в мой кабинет, где нам никто не помешает.
Пятьдесят минут спустя я выложила Салли Фергюсон чудовищные подробности нашей истории: нелепая гибель близняшки, длящийся четырнадцать месяцев кризис идентичности. Она слушала мой рассказ, в ее глазах читался приличествующий случаю неподдельный шок, а также сочувствие, но я заметила кое-что еще: лукавую искорку неподдельного интереса. Я внесла оживление в скучный школьный день, и вечером она сообщит мужу и подругам кое-что любопытное.
Вы не поверите, кто к нам сегодня приходил – мамаша, которая не знает, которая из ее дочек осталась жива! Она думает, что, возможно, ее дочь, которая по общему признанию умерла, все эти четырнадцать месяцев была жива. 
– Поразительно, – говорит Салли Фергюсон. – Я вам глубоко сочувствую…
Она снимает очки, надевает снова:
– Странно, что не существует… научного метода, чтобы…
– Доказать?
– Да.
– Нам лишь известно, и это мое мнение, что если она хочет быть Лидией, нам не надо ей противиться. По крайней мере, сейчас. Не возражаете?
– Естественно, нет. А что касается документов о приеме, то… – Салли мнется и продолжает: – Что ж, они были одного возраста, значит… Я изменю записи, так что вам не о чем беспокоиться.
Я поднимаюсь, чтобы убраться восвояси. Мне страшно хочется поскорее удрать отсюда.
– Мне жаль, миссис Муркрофт. Но я уверена, что все будет хорошо, и Кирсти – в смысле, Лидии, вашей дочери – понравится здесь.
Я пронеслась через парковку, села в машину, опустила стекла и помчалась обратно на побережье. Ледяной ветер, как лезвие ножа, бьет в окно – западный, с Куллинз, с мыса Батт-оф-Льюис, с Сент-мать-ее-Килды, но мне наплевать. Мне по нраву обжигающий холод. Под визг тормозов я пролетела Орнсей и направилась в Бродфорд, который после глуши полуострова Слейт кажется Лондоном. Здесь есть магазины, почта, люди на улицах. Я захожу в уютное кафе с отличным вай-фаем и четким сотовым сигналом.
Мне хотелось водки, но и кофе сгодится.
Я сижу в удобном деревянном кресле за столом с огромной кружкой капучино. Я достаю телефон.
Позвонить маме .
Надо позвонить маме. Немедленно.
– Сара, дорогая, я догадалась, что это ты! Отец в саду, у нас бабье лето вовсю.
– Мама?
– Как у вас дела? Кирсти в школе?
– Мам, мне нужно тебе кое-что сказать.
Мать хорошо меня знает, чтобы по выражению голоса понять, что я настроена решительно. Она умолкает и ждет.
И я объясняю ей. Говорю примерно то же самое, что недавно сама выложила Салли Фергюсон.
Наверное, я буду придерживаться только этой версии событий.
Чтобы не запнуться от волнения, я тараторю. Есть вероятность того, что мы перепутали, какая из близняшек умерла. Мы не знаем. Мы пытаемся понять.
– Все донельзя нелепо, но при этом безумно жестоко. И абсолютно реально – как горы Нойдарта.
Мать некоторое время вежливо молчит – она может быть молчаливой, как и я.
– Господи! – произносит она в конце концов. – Бедная Кирсти. То есть…
– Мама, не плачь, пожалуйста.
– Я не плачу.
Но она плачет. Теперь молчу я.
Она продолжает всхлипывать.
– Просто я сразу вспомнила – тот жуткий вечер, больницу…
Я надеюсь, что она успокоится, пытаясь совладать с собственными эмоциями.
Мне нужно быть сильной. Зачем?
– Мам, нам надо докопаться до истины… чтобы понять, Кирсти ли она или Лидия. И потом остановиться, я так считаю. Господи.
– Да, – говорит мама и повторяет: – Да.
Мимо моих ушей пролетают глухие материнские всхлипы. Я смотрю на машины за окном, которые мчатся в Кайл или в Портри. Извилистая горная дорога проходит мимо островов Скалпей и Разей. Сегодня утром здесь был Энгус.
Наш разговор съезжает в банальности и в будничную рутину, но у меня остается к матери один серьезный вопрос.
– Мама, я хочу у тебя кое-что спросить.
Она хлюпает носом.
– Да, дорогая?
– Мне необходимо вспомнить все непонятные моменты, отыскать хоть какие-то зацепки.
– Что-что?
– Ты не замечала ничего необычного в тот вечер или в те выходные, до катастрофы? Какие-нибудь странности или различия в поведении девочек? Может, ты видела, но подумала, что это неважно, и не стала говорить мне?
– Различия?
– Да.
– Сара, зачем тебе вспоминать?
– Ну… может, как-то смогу разобраться, кто есть кто. Хотя бы сейчас. Может, они вели себя несколько по-другому, или было что-нибудь такое, отчего у моей дочери началась путаница в голове?
Пауза. За окном падает мягкий снег – первый за зиму. Но это еще не снегопад – просто короткая репетиция. Снежинки изящно плывут в печальном знобящем воздухе, словно легчайшие конфетти. На противоположной стороне улицы идущая с матерью маленькая девочка останавливается и показывает пальцем на хрупкие блестки. Ее личико светится от радости.
– Мама?
Снова нет ответа. Необычайно долгое молчание, даже для моей матери.
– Мама?
– Ну… – она отвлекается от раздумий, я слышу ее явно лживый голос. – Думаю, не стоит переживать. Тебе не нужно ворошить прошлое.
– Ты ошибаешься.
– Сара, я ни о чем не могу думать.
Я знаю ее слишком хорошо. Родная мать врет мне. 
– Ведь было же что-то непонятное! Что именно? Расскажи мне, хватит увиливать. Пожалуйста.
Снегопад за окном почти прекратился, иногда только мелькают одинокие снежинки. Призраки снегопада.
– Не могу вспомнить.
– Постарайся.
– Дорогая, ничегошеньки не получается.
Зачем она меня обманывает? 
– Мама, прошу тебя.
Она опять молчит. Я напрягаю слух и различаю, она дышит. Я практически слышу, как она думает. Я представляю, как она сидит в холле их девонского дома, где по стенам висят пыльные выцветшие фотографии в рамочках – отец на разных этапах карьеры получает награды за давно забытые рекламные идеи.
– Ну, дорогая, это пустяки. Мелочи.
– Нет, мама, нет! Скорее всего совсем не пустяки.
Ясно, от кого у меня эти черты – молчаливость, скрытность.
Я понимаю, почему Энгусу порой хочется меня придушить.
– Сара, сущая ерунда!..
– Скажи мне, мама!
Тон у меня – совсем как у Энгуса.
Мать вздыхает:
– Ладно. Я только что вспомнила, что в тот день, когда ты приехала, Кирсти была сильно расстроенной.
– Кирсти?
– Да, но ты не замечала, ты думала о чем-то своем. А Энгус тогда сильно задерживался, дорогая. Я спросила Кирсти, чем она огорчена, и она ответила, что из-за папы. Наверное, он ее каким-то образом расстроил. Да, Сара… Вот и все, что я могу вспомнить, но я тебе говорю – это сущие пустяки.
– Возможно, и нет. Спасибо, мам. Правда.
Наш разговор увядал. Мы выразили друг дружке материнскую и дочернюю любовь. Мать спросила, в порядке ли я.
– Я имею в виду именно тебя, Сара, – добавила она.
– Да, в полном.
– Уверена? Но у тебя голос такой немного встревоженный. Сара, ты очень нервничаешь? Ведь ты же не хочешь вернуться обратно в Лондон?
– Я справляюсь, мама, честно. Если не брать состояние Кирсти. А наш дом мне действительно нравится, несмотря на полчища крыс под кроватью. И остров чудесный. Вам надо его увидеть.
– Конечно. Когда-нибудь обязательно наведаемся к вам в гости.
Я решила сменить тему и спросила про Джейми, своего брата. Уловка сработала. Мать ласково рассмеялась и заявила, что он не то разводит овец в Австралии, не то валит лес в Канаде – она точно не знает. Эта у нас семейный юмор, мол, Джейми мотается по свету и прожигает деньги. Простая шутка часто помогала нам переносить дурные времена и смягчала неприятные разговоры. Такие, как этот, например.
Мы попрощались. Я заказала еще кофе и начала обдумывать услышанное. Почему Энгус в тот вечер задержался и поздно приехал в Инстоу? До того как все случилось, он утверждал, что задержится на работе. Но когда мы попытались позвонить в его офис, его не было на месте. Потом, однако, выяснилось, что он заезжал к Имоджин, чтобы забрать вещи наших дочек – они недавно ночевали у нее.
Бездетная Имоджин всегда любила возиться с детьми.
Я тогда не придала этим словам вообще никакого значения. Они были вполне убедительны, а я тогда слишком горевала.
Но сейчас?
Имоджин?
Нет. Глупости. С чего мне не доверять мужу? Если не считать пристрастия к алкоголю, Энгус всегда был хорошим мужем. Любящий, верный, находчивый несчастный Энгус. Мой муж. И я должна верить ему, как никому другому.
А теперь на горизонте появилась проблема с Кирсти. Но надо заняться и собственными делами.
Мне нужно извлечь доход из моего писательства. Новая работа Энгуса в Портри будет приносить несколько фунтов, но этого мало. Нам надо больше. Поэтому, сколько бы мне ни удалось прибавить к нашим доходам, любая сумма для нашего семейного бюджета будет очень важна и весома. Выживание на Торране того стоит.
Я совсем не хотела покидать Торран.
В итоге я открыла ноутбук и следующие два часа потратила на рассылку почты: накопившиеся за сорок восемь часов идеи, мнения и неизбежное общение. Кучу писем я отправила редакторам в городе – может, я смогу написать какой-нибудь очерк – про Торран, Слейт, местный фольклор или про гэльское возрождение, да про что угодно.
Я потягивала капучино и смотрела на машины, заезжающие на парковку бродфордского «Ко-опа». Я снова задумалась над моей растущей увлеченностью островом Торран. Похоже на подростковую страсть к равнодушному мальчишке, которого ничем не удивишь. Чем труднее мне на Торране, тем больше я хочу сделать его своим.
Еще пара напряженных часов, и моя работа закончена, пора ехать в школу за Кирсти. Я боюсь опоздать, поэтому жму на педаль от души. Меня сразу же заносит на обледенелых «техасских воротах», и я чуть не врезаюсь в корявый дуб, скорбно охраняющий съезд налево на сельскую дорогу.
Тише, Сара. Следует помнить, что дорога от Бродфорда до Ардвасара весьма опасна. Хотя здесь все немного опасно.
На лобовое стекло падает крупная снежинка, и дворники мгновенно превращают ее в ничто. Я гляжу на низкие лысеющие горы. Ветры и вырубки постепенно сбривают с них растительность. Я думаю о людях, вырванных из своего родного ландшафта бедностью и «зачисткой Шотландского высокогорья». Сейчас численность жителей на Скае – двадцать пять тысяч человек, а через сто лет будет вполовину меньше. Иногда я представляю себе сцены эмиграции: овчарки втихаря убиты, фермерские жены рыдают, дети кричат, покидая свой прекрасный край и отплывая на запад.
Внезапно я подумала о дочери.
Дети кричат. 
Я поняла, что мне сделать с дочерью. Я не хочу этого делать, но придется. А в связи с утренним ужасом – тем более.
Я добралась до школы. Неубедительно улыбаюсь встречным мамашам, оборачиваюсь, смотрю на бумажный плакат с надписью «Failte », прикрепленный скотчем к стеклянной двери, и гадаю, где она, где моя дочь?
Ученики идут сплошным потоком – фонтан буйной энергии, болтовня на гэльском, коробки для завтрака, украшенные картинками из фильма «Лего». Толпа ребятишек бежит в объятия родителей, и, наконец, из дверей медленно и неохотно появляется последний ребенок. Не болтая ни с кем. Худенькая девочка без друзей.
Только она и осталась – все уже разбрелись.
Моя дочь. С рюкзачком, набитом книгами, в унылой школьной форме. Она подходит ко мне и прижимается лицом к моему животу.
– Привет, – говорю я.
Я обнимаю ее и подвожу к машине.
– Эй, как прошел первый день в школе?
Моя радость неуместна, но что мне еще делать? Сидеть с суицидальным видом? Сказать ей, что все действительно очень плохо?
Кирсти пристегивается ремнями к сиденью и отворачивается к окну – туда, где плещутся стальные воды прилива и мигают розовые и оранжевые огоньки Маллейга. Рыбный порт, вокзал, символы избавления, цивилизации, большой земли – всего этого сейчас не видать из-за сумерек и расстояния. Времени – только полчетвертого, а зимняя тьма уже все скрыла.
– Милая, как школа?
Она молчит, и я сдаюсь.
– Муми-тролль?
– Никак.
– В смысле?
– Никто.
– Ох. Ладно.
И что дальше? Что еще за «никак» и «никто»? Я включаю радио и беззаботно подпеваю популярной песенке, хотя на секунду мне хочется съехать на машине прямо в Лох-на-Дал.
Но у меня есть план, и мы будем его выполнять. Нам надо просто сесть в лодку и доплыть до острова.
И там я сделаю то, чего так боюсь.
Мерзкую и отвратительную штуку.

10

Лодка на месте. Она привязана к пирсу, который тянется от автомобильной парковки возле «Селки». На фоне вздымающихся на заднем плане гор Нойдарта домик смотрителя маяка и сам маяк кажутся издали белыми, чистыми, прекрасными и незначительными. Я торможу и ставлю «Форд» на ручной тормоз.
Дернув за пускач не то четыре, не то пять раз, я завожу мотор. Раньше я справлялась с десятой попытки, но сейчас привыкаю и управляю лодкой гораздо лучше. Я даже умею вязать узлы.
Кирсти садится на другом конце лодки, глаза у нее красноватые, но она спокойна. Она смотрит на меня, потом на скалистый берег Салмадейра. Мы плывем навстречу бризу. Ветер мило ерошит и треплет ее светлые волосы. Ее курносый профиль смотрится просто чудесно. Я так ее люблю, мою малышку. Я люблю ее за то, что она Кирсти, и еще потому, что она напоминает мне Лидию.
Конечно, в какой-то мере мне хочется, чтобы вернулась моя Лидия. Какая-то часть меня поет от радости от этих мыслей. Я безумно скучаю по Лидии. Не могу забыть, как мы сидели рядышком и читали целыми вечерами или молчали в счастливом оцепенении. Кирсти, менее терпеливая, всегда скакала вокруг. Идея, что Лидия может воскреснуть, – из разряда мистических чудес. Жуткое, но чудо. Возможно, чудеса пугают? Но если я верну Лидию – если это и вправду Лидия со мной в лодке, – то умрет Кирсти.
О чем я думаю? Со мной – Кирсти, и я собираюсь это проверить. Самым беспощадным образом. Если я окажусь безжалостной, то доведу дело до конца.
Кирсти спрашивает сквозь усиливающийся ветер:
– Ма, почему он называется Салмадейр?
Нормальный разговор. Уже хорошо.
– Вероятно, это значит «остров псалмов», дорогуша. Раньше здесь был женский монастырь.
– Когда, мам? А что такое женский монастырь?
– Это место, где живут монахини, они там молятся. Много лет назад они сюда переехали. Тысячу лет назад.
– Даже раньше, чем когда мы были маленькими?
Я пропускаю мимо ушей пугающую форму вопроса и киваю:
– Ага.
– И сейчас монахини тут не живут?
– Нет. Ты не замерзла?
Ее волосы растрепаны, а ее розовая курточка расстегнута.
– Нет, мама. Ветер дует мне в лицо, но мне так даже нравится.
– Ладно. Мы почти приехали.
Справа из воды высовывается тюлень. Он смотрит на нас мудрым печальным взглядом брошенного ребенка и с вкрадчивым всплеском опять исчезает. Кирсти улыбается своей дырявой улыбкой.
Волны Слейт добры к нам и быстро доставляют нас на пляж под маяком. Я приподнимаю моторку – настолько она легкая – и вытаскиваю выше линии прилива, туда, где поспешно разбегаются крабы и серебристые чайки клюют гниющего дохлого лосося.
– Фу! – восклицает Кирсти, указывая на воняющий рыбий труп.
Она бежит к дому, толкает дверь, которую мы никогда не запираем, и исчезает внутри. Я слышу, как Бини негромко гавкает в знак приветствия. Кстати, обычно он лает громко. Я привязываю лодку и направляюсь к дому.
На кухне холодно. Крыс не слыхать. На заляпанной белой стене столовой танцуют арлекины. Крышка унитаза придавлена камнем, чтобы не пахло хорьком.
Энгуса нет – он работает и на целую ночь останется в Портри. Мы совсем одни на острове. Все складывается замечательно.
Кирсти треплет Бини за ухом, а потом уходит читать в свою комнату. Я готовлю ужин в полумраке кухни, где над головой болтаются проволочные корзины, сохраняющие нашу еду от крыс. Я слышу дыхание моря – будто кто-то делает зарядку. Почти штиль. Затишье перед бурей?
Я собираюсь с силами, чтобы осуществить свою задумку.
Наверное, надо было действовать три недели тому назад: подвергнуть Кирсти проверке, от которой она не сможет отказаться. Тогда бы она, конечно, не подделала ее результаты. А сейчас всякое может произойти.
Но меня осенило лишь сегодня утром, когда дочка билась в истерике в школе. Да и сформировался мой план по-настоящему только к вечеру.
Он будет основан на дочкиной фобии – она ненавидит темноту.
При проявлениях фобии обе близняшки кричали, но каждая по-своему, по-разному. Кирсти отчаянно вопила и рыдала, сбиваясь и задыхаясь, ее голосок дрожал, но речь была членораздельной. Лидия срывалась на визг – высокий, пронзительный, зубодробительный.
Я слышала подобный крик всего несколько раз. Его ни с чем не спутаешь.
Похоже, именно поэтому я и решилась на эксперимент.
Однажды серьезный припадок разыгрался два года назад, в Кэмдене, когда у нас отключили электричество. Близняшки оказались в кромешной, непроглядной темноте.
Когда это случилось, они бурно и синхронно отреагировали в соответствии со своей фобией. Но Кирсти зарыдала взахлеб, а Лидия пронзительно завизжала.
И теперь я ее нарочно напугаю. Оставлю ее внезапно в полной темноте. Ее реакция будет инстинктивной и рефлекторной, она не сможет притворяться, а я узнаю правду. Мой план бессердечен, меня гнетет чувство вины, но другого способа нет. Дать путанице продолжаться дальше – это еще более жестоко.
Мне надо сделать это прямо сейчас, иначе я потеряюсь в сомнениях и в ненависти к самой себе.
Кирсти вскинула голову, когда я вошла в ее спальню. Она выглядит слишком грустной. Она придала голой комнате чуть более уютный вид, поставив книги на полку и развесив по стенам картинки с пиратами. Но все равно без ее сестры здесь пусто и одиноко. Радио настроено на «Кидз Поп» – поет группа «Ван Дирекшн».
На полу и в плетеной корзине лежат ее игрушки, но она с ними не особо играет. Только плюшевый леопард валяется рядом с ней в кроватке.
Обе близняшки любили Лепу. Может быть, Лидия любила его больше?
Не могу смотреть в ее грустные глаза.
– Дорогая, – осторожно начинаю я. – Расскажи, что случилось сегодня в школе.
Молчание.
Я пытаюсь снова:
– Как прошел твой первый день? Хорошо? А какие у тебя учителя?
Пауза. Только «Ван Дирекшн» звучит по радио.
Она закрывает глаза, и я жду. Я чувствую, что она скажет, и она тихо придвигается ко мне и еле слышно произносит:
– Мама, со мной никто не хотел играть.
Мое сердце раскалывается пополам.
– Вон оно что.
– Я их просила, но никто не хотел…
Боль жжет меня изнутри. Мне хочется крепко-крепко обнять дочь, защитить ее.
– Милая, это же первый день. Такое бывает.
– И я стала играть с Кирсти.
Я нежно потрепала ее волосы, а в висках застучал пульс.
– С Кирсти?
– Она играла со мной, как всегда.
– Ясно.
Что мне делать? Рассердиться? Заплакать? Заорать? Объяснить ей, что Лидия умерла, а она – Кирсти?
Может, я и сама не знаю, кто из них мертв.
– Но когда я стала играть с Незабудкой…
– Да?..
– Все стали надо мной смеяться, мам. Я… заплакала, а они все смеялись.
– Потому, что на самом деле ты была одна?
– Нет! Кирсти была  там! Была! Она здесь! Она здесь!
– Дорогая, в доме ее нет, она…
– Она что?
– Кирсти, твоя сестра, она…
– Просто скажи, мама, скажи! Я знаю, что она умерла, ты говорила мне.
– Милая…
– Ты все время повторяешь, что она умерла! Но она приходит, чтобы со мной играть. Она была здесь, и в школе тоже, она играла  со мной, она – моя сестра , и без разницы, что она умерла, она все еще тут, я тут, мы тут – почему ты все время говоришь, что мы умерли, если мы не умерли, не умерли, не умерли .
Ее лающий монолог заканчивается злым прерывистым плачем. Кирсти вырывается от меня, ползет к краю кровати и зарывает горячее раскрасневшееся лицо в подушку. Я не в силах ей помочь. Я сижу здесь – жалкая, Отвратительная Мать. Что я сделала с дочерью? Что я делаю с ней? Какую еще боль я причиню ей?
Возможно, не следовало обращать внимания на эту путаницу еще тогда, в Лондоне? Если бы я не стала углубляться в подозрения и настаивать, что она – Кирсти, она бы осталась Кирсти.
А теперь мне придется сделать это .
Плохая, злая мать.
Несколько минут я не шевелюсь и надеюсь, что ее гнев утихнет. По радио крутят подростковый попсовый хит под названием: «Лучшая в мире песня». Затем – Бритни Спирс.
Наконец я трогаю Кирсти за лодыжку.
– Муми-тролль?
Она поворачивается. Глаза красные, но она немного спокойнее:
– Чего?
– Кирсти?
От имени ее не корежит, и я уверена, что сейчас она – Кирсти. Моя Лидия умерла.
– Кирсти, я на секундочку сбегаю на кухню сделать горячее питье. Ты что-нибудь хочешь?
Она смотрит на меня. Бледная как полотно.
– «Фрут Шут», – выдавливает она.
– Хорошо. Ты почитай, а я все приготовлю.
Итак, Кирсти согласна. Она тянется за книжкой про Слабака, а я быстро задергиваю занавески. Теперь в комнату не проникнет ни один лучик света. Луна скрыта облаками, а уличных фонарей на Торране нет.
Затем я осторожно наклоняюсь, будто собираю игрушки с пола, но на самом деле я незаметно выключаю ее ночник.
Кирсти ничего не замечает. Она читает, чуть заметно шевеля губами. Лидия всегда так делала.
Моя последняя задача – выключить свет и захлопнуть дверь. Кирсти окажется в полной темноте наедине со своими страхами. Я выхожу из спальни. У меня вот-вот польются из глаз слезы.
Смогу ли я? Но как я могу не сделать этого?
Я выключаю свет, прикрываю за собой дверь и выскользаю в коридор. В холле царит полумрак. Свет проникает сюда только из гостиной.
Сейчас спальня Кирсти погружена в абсолютный мрак.
Я замираю на месте. Чувство вины сдавливает мне грудь. Ох, деточка! Кирсти! Прости меня! Прости меня!
Когда она закричит?
Скоро.
Прямо сейчас.
Три секунды прошло после того, как я закрыла дверь, и она закричала. Высокий, режущий уши визг, который не спутаешь ни с чем – словно режут тонкий металлический лист. Ошибки нет. Меня охватывает ужас. Этот визг – уникальный, единственный в своем роде.
Я распахиваю дверь, включаю ночник и бросаюсь к своей изумленной и испуганной дочери.
– Мама! Мама! Мама! – визжит она.
Я беру ее на руки, укачиваю, прижимаю к себе.
– Прости, милая! Пожалуйста! Я совсем забыла про свет! Прости меня! Мне очень-очень жаль!
Но помимо острого чувства вины у меня в голове возникает странная мысль, и она приводит меня в смятение.
Умерла Кирсти.
Здесь сидит Лидия.
Четырнадцать месяцев назад мы ошиблись.

11

На следующее утро, в субботу, по телефону позвонил Энгус. Он хотел, чтобы я подъехала на лодке и забрала его из «Селки» в пять часов вечера.
– Но будет жуткая темнотища!
Он еле расслышал меня: чересчур сильно шипели помехи в нашей изъеденной морем телефонной линии.
– Что, Сара?
– Темно еще не будет, Энгус?
– Луна полная! – прокричал он. – Не бойся!
Телефонная линия изношена до предела. Я посмотрела на часы – одиннадцать. Через шесть часов надо встретить мужа в Орнсее и сообщить ему, что мы совершили самую чудовищную на свете ошибку. Кирсти мертва, а Лидия жива. Как он отреагирует на эту новость? Поверит ли он мне?
Я вышла из дома, уставилась на растрескавшиеся камни дорожки, а затем взглянула на восток – на белую колонну маяка, море и на присыпанные снегом горы Нойдарта за проливом. Почему-то само наличие маяка всегда утешало меня. Умиротворяющий и равнодушный, ночью он моргает каждые девять секунд, подавая миру знак – мы здесь. Энгус, Сара и Лидия Муркрофт, все трое.
Я вижу Лидию: она играет на берегу, бродит по приливным лужам в новеньких синих резиновых сапогах. Ищет рыбок и пульсирующих морских ежей. Похоже, что я с легкостью называю ее Лидией. Она – Лидия. Лидия со мной. Кирсти больше нет. Меня охватывает тихая грусть вперемешку с постыдной радостью. Лидия вернулась из крематория.
Моя вторая дочь любит море. Ей нравится разглядывать мягких морских ежей, которые постоянно сжимаются и разжимаются, словно дышат. Моя девочка жива, она опять с нами.
Лидия поворачивается и бежит по заросшему покрытой солью травой склону к кухне, чтобы продемонстрировать мне ракушки, которые она собрала.
– Какие красивые!
– Можно я их покажу папе?
– Конечно можно, Лидия!
Влажные, все в синих пятнышках, ракушки покрыты песком. Они моментально высыхают и изменяют цвет сперва на желтый, а затем – на кремовый. Я смываю с них грязь под слабой струйкой из крана и отдаю дочери.
– Положи их в надежное место. Папа сегодня будет поздно.
Я переобуваю ее в кроссовки, и она несется к себе в комнату. Чтобы отогнать тревогу, я в тишине вожусь с супом – мы едим много супа, его легко приготовить даже на этой кошмарной кухне. Я могу его заморозить и разогреть в микроволновке, если не получается сделать что-нибудь нормальное.
Время не ждет, и в половине пятого на улице царит полумрак. Я просовываю голову в дверь спальни Лидии и приглашаю поехать со мной на лодке к «Селки» – встречать папу.
Она не хочет. На ней – розовые рейтузы и розовые кроссовки с яркими лампочками на пятках. В комнате сквозняк.
– Но папа хотел тебя видеть.
– Не-а. Не пойду.
– Лютик, почему?
– Не хочу, и все. Потом.
– Лидия, ты останешься одна на острове.
Мне просто звать ее Лидией. Наверно, я подсознательно догадывалась, что она – Лидия.
Лидия мотает головой:
– Ничего!
Сегодня у меня нет никакого желания воевать с дочерью. Я очень беспокоюсь – мне предстоит разговор с Энгусом. Удивительно, но я не думаю, что Лидии на Торране угрожает опасность. Она не потеряется, мы же на острове. Сейчас отлив. Меня не будет каких-то полчаса. Ей семь лет, ее можно оставить в доме. Конечно, ничего плохого с ней не случится. Да и балконов у нас нет.
– Ладно. Иди ко мне. Но, дорогая, обещай, что будешь в своей комнате, хорошо?
– Да.
Я обнимаю ее и застегиваю пуговицу на голубой кофточке. Целую ее пахнущие шампунем волосы, и она послушно запрыгивает на кровать.
Сгущающаяся мгла обступает остров. Я хватаю фонарик и спускаюсь по дорожке к галечному пляжу возле маяка. Стаскиваю лодку с заросших травой камней, развязываю веревку и затягиваю на борт тяжелый якорь, как маленькое тельце, от которого я надеюсь избавиться, спустив за борт в воды Слейта.
Свет полной луны отражается от водной глади. Ночь ясная и безветренная, и фонарь мне не нужен. Энгус был прав.
А вот и он: стоит на пирсе, за его спиной мерцают огни паба в «Селки». На Энгусе – темные джинсы, но при этом джемпер с треугольным вырезом и рубаха в клеточку – компромисс между житьем на острове и работой архитектора. Он кажется бодрым и улыбается. Наверняка счастлив после первого – за столь долгий срок! – рабочего дня.
– Привет, красотка на лодке! Как раз вовремя.
Энгус спрыгивает по ступенькам в лодку и целует меня. От него пахнет виски, но совсем капельку. Должно быть, пропустил стаканчик в «Селки», чтобы согреться.
– Как Кирсти?
– Она…
– Что.
– Да… так…
Подвесной мотор «Ямаха» вспенивает блестящую и одновременно черную воду. Я веду лодку вокруг Салмадейра. Огромный особняк миллиардера пуст, его охраняют угрюмые легионы елок.
– Сара?
Лодка вытащена на берег за границу водорослей – подальше от воды. В лунном свете мы направляемся к дому. Мы заходим в холл, и Лидия тотчас выбегает из комнаты. Она показывает отцу свои морские находки. Энгус берет ракушки в подставленные чашкой ладони и восхищается:
– Милая, очень красивые ракушки, честно-честно! Спасибо.
Он наклоняется, целует ее в бледный лобик, и она вприпрыжку мчится к себе – мимо нарисованной на стене женщины в традиционной шотландской одежде.
Я усаживаю мужа за обеденный стол, завариваю чай. Энгус молчит, он как будто ожидает крупную неприятность. Неужели он догадывается? Вряд ли.
Я медленно пододвигаю стул, сажусь напротив и говорю:
– Я должна кое-что тебе сказать.
– Хорошо.
Мне не хватает воздуха, но я продолжаю:
– С балкона упала не Лидия, а Кирсти. Мы ошиблись, мы их перепутали. Девочка в той комнате – которая тогда осталась жива – Лидия.
Он молчит и потягивает чай, но его темно-карие глаза не отрываются от меня. Свирепый, немигающий взгляд, как у хищника.
Внезапно я ощущаю опасность. Угрозу, как тогда на чердаке. Ко мне возвращается детское заикание:
– Я… я…
– Тише, Сара, – задумчиво произносит он. – Расскажи все с самого начала.
– Я выключила свет в ее комнате, чтобы она закричала.
Он мрачнеет, как туча.
– Что?
– Энгус, помнишь, что близняшки кричали по-разному, когда были по-настоящему чем-то напуганы? Ты ведь не забыл, что случилось, когда однажды свет вырубили? Я устроила это снова – погрузила ее в темноту. Я отвратительная, да, я знаю, но, – мне становится стыдно, и я торопливо выпаливаю ему в лицо: – Энгус, такой страх никак не подделаешь! Это рефлекторный крик ужаса, индивидуальный, на уровне инстинктов, и… когда она оказалась в темноте, она завопила, как Лидия. То есть она – Лидия. Да.
Он отхлебывает горячий чай. Хоть бы ответил по-человечески. Или вообще как-нибудь отреагировал. Заплакал бы, в конце концов. Что-нибудь рявкнул. Сделал бы хоть что-нибудь резкое, нехорошее…
Но все, что я имею, это его зловещий взгляд. Он делает глоток и спрашивает:
– Только крик? Вот твое единственное доказательство?
– Нет. Господи, доказательств куда больше!
– Ладно. Объясни мне, но сначала успокойся. Я тебя слушаю.
Энгус обхватывает кружку ладонями и отпивает еще чаю, буравя меня взглядом.
– Давай, Сара. «От» и «до».
Он прав – ему необходимо знать все.  Я выкладываю ему все подробности, словно рассказываю психотерапевту, что он творил пьяный минувшей ночью. Я сбрасываю с себя всю ложь и хитрости и возвращаюсь к спасительной правде. Я рассказываю о поведении собаки, об успехах дочери в чтении, о перемене друзей, об истерике в школе, о неделях странного состояния, о том, что наша девочка теперь требует, чтобы ее называли Лидией. Я упоминаю о поездке к Келлавею в Глазго, о своих сомнениях и о предположениях. Сейчас мои догадки звучат еще основательнее и убедительнее, чем прежде.
– Лидия жива, – подвожу я итог.
Я смотрю на него, а он – на меня.
У Энгуса перекатываются желваки под щетиной. Запинаясь, я продолжаю:
– Мы… Я… Гас, произошла страшная ошибка. Все оттого, что мы так подумали после катастрофы. Я допускала с большой вероятностью, что Лидия перепутала себя с Кирсти – помнишь, как они тогда изображали друг дружку? Играли, дурачились, носили одинаковую одежду, просили, чтобы мы их одинаково стригли? И тут происходит несчастье… Кто знает, может, когда мы отвезли Кирсти в больницу, у близняшек случилось  нечто вроде телепатического контакта. Ничего нельзя утверждать наверняка, но может, их разумы соединились, как когда они, совсем крошки, лежали в одной кроватке и сосали друг другу пальчики, не разбирая, где чей?
Во время моего монолога Энгус не проронил ни слова. Зато вцепился в кружку – да так, что у него костяшки пальцев побелели. Будто собирался поднять ее и впечатать ее мне в лицо. Он зол, его раздирает ярость. Мне и страшно и не страшно одновременно. Сейчас Энгус ударит меня кофейной кружкой с изображением Эдинбургского замка – ведь я говорю ему о том, что его любимица мертва, а моя – воскресла.
Но я должна сказать ему все, и мне без разницы, что со мной будет.
– Девочка в соседней комнате – Лидия. Не Кирсти. Мы кремировали Кирсти, а Лидия до сих пор жива.
А вот и она – реакция. Энгус допивает остатки чая и ставит кружку на запачканный пыльный стол. Двор за окном залит зловещим белесым светом.
Луна пялится прямо на нас.
Наконец Энгус произнносит:
– Мне известно, что это Лидия.
Я настолько поражена, что теряю дар речи и едва перевожу дыхание.
Он тоже напряжен до предела и, видя мое замешательство, лишь пожимает плечами:
– Я и раньше знал.
Он громко вздыхает:
– Думаю, нужно будет поменять свидетельство о смерти.
Мое молчание ненормально.
Энгус встает, уходит на кухню, гремит кастрюлями и тарелками в раковине. В столовую вбегает Бини и недоуменно смотрит на меня. Его необрезанные когти скребут по каменным плитам пола. Надо бы положить сюда ковер или половичок, а то все вокруг слишком голое и твердое.
Откуда-то я нахожу в себе силы. Я бреду на кухню, где Энгус моет чашки в керамической раковине под тонкой прерывистой струйкой воды. Кран хрипит и булькает, как водосточная труба во время дождя. Крупные пальцы мужа сосредоточенно полощут и трут посуду.
– Джош и Молли звали нас к себе на ужин в следующий четверг. К ним еще заедут погостить друзья из Лондона, в Кинлохе намечается пышная свадьба.
– Энгус.
– Еще я слышал в «Селки» хорошую новость. Возле Дуисдейла хотят ставить ретрансляционную вышку, и у нас теперь будет нормальный сигнал, не придется каждый раз ездить на холм.
– Гас!
Он методично моет посуду, стоя ко мне спиной, и таращится в окно, которое выходит на берег: на приливные поля и линию низких холмов на горизонте позади «Селки», чернильно-синих на фоне звезд и ночного неба.
Однако я вижу не только пейзаж Торрана, но и лицо Энгуса – оно отражается в стекле из-за того, что на кухне горит свет. Он об этом не догадывается, а я понимаю, что он пытается сдержать гнев и кривится от злости. Сейчас от его привлекательности не осталось и следа.
Почему?
Энгус замечает, что я на него смотрю, и моментально прячет раздражение поглубже – гримаса исчезает.
Он ставит кружки сушиться на полку, поворачивается, берет полотенце и тщательно вытирает руки от мыльной пены.
– Где-то полгода назад… – начинает он, делает паузу и кладет полотенце на холодильник, – ко мне подошла Лидия и сказала то же самое, что и тебе: она – Лидия, а умерла Кирсти, и что это ошибка, ты перепутала. Что мы все перепутали.
На кухню входит собака и скулит без всякой видимой причины. Вероятно, чует наше настроение. Энгус бросает на нее взгляд и кивает.
– И еще пес стал вести себя по-другому – как при общении с Лидией.
– Бини? Ты…
– Я сопоставил факты и предположил… решил, что, похоже, Лидия права, или, по крайней мере, говорит правду. Поэтому я и достал ее игрушку.
– Она просила игрушку?
– Нет.
– Но тогда… Подожди. Я не…
– Сара, это проверка. Эксперимент вроде твоего.
Я сглатываю слюну. Я слышу, как в дровяном чулане возятся крысы. Почему Бини на них не охотится? Он вообще жалкий стал – грустный, подавленный, боится чего-то.
– Какая проверка ? – переспрашиваю я.
– Чтобы посмотреть на реакцию Лидии. Или на реакцию Кирсти. Как она будет реагировать на любимую игрушку Лидии.
– И она отреагировала?
– Я достал дракончика с чердака и быстренько подложил его к другим игрушкам в ее комнате. Потом я стал за ней следить, чтобы узнать, что она будет делать.
– Ты так сделал?..
– Да. Она увидела дракончика и сразу же взяла его в руки. Без принуждения. Игрушка Лидии определенно нравилась ей больше других.
Разумеется, в плане Энгуса присутствовала радующая глаз чистая логика. В этом весь Энгус – здравомыслящий, простой, но с творческим подходом – ведь он инженер, человек, который решает конкретные проблемы. Он придумал искусный и действительно идеальный способ установить личность нашей дочери с помощью игрушки. Гораздо менее жестокий способ, чем мой.
– То есть ты был в курсе всего? Ты реально думаешь, что она – Лидия?
Энгус прислоняется спиной к раковине, опершись на нее руками, и смотрит на меня. Не то с вызовом, не то с презрением. А может, мне просто кажется? Я в полном смятении. Паника затягивает меня, как водоворот.
– Гас, но почему ты мне не признался?
– Не хотел тебя травмировать и был не до конца уверен.
– И только?
– А как иначе? Как я мог еще поступить? Ты с трудом справляешься с собой, ты не в силах пережить гибель Кирсти, и вдруг появляюсь я: «Сара, между прочим, ты тогда перепутала наших дочерей». Представь себе, Сара. Неужели мне надо было вводить тебя в ступор? Причинить тебе еще большую боль?
Мрачное выражение лица Энгуса исчезает, уступая место чему-то иному – не улыбке, но и не злости. Он качает головой, его глаза влажно блестят. Это не слезы, но он вот-вот заплачет. Я переживаю за него и за нас всех. Как же ему было тяжко! Столько времени скрывать свою догадку! Плюс – не огрызаться на мои обвинения. А он несколько месяцев жил с поистине страшным знанием, пытаясь не подавать виду. И он думал, что потерял Лидию, хотя он потерял Кирсти.
– Получается, она – Лидия? – спрашиваю я.
– Да. Если она сама так считает и, видимо, не лжет, то значит, она Лидия. Других вариантов нет. Кирсти умерла. Да. Вот так вот.
Теперь он пытается сдержать эмоции. Стоя в другом конце кухни, он раскрывает мне объятия, и я сдаюсь – я устала от возобновившихся взаимных подозрений и враждебности. Мы должны быть семьей, чтобы идти по жизни вместе. Лидия Муркрофт и ее родители. Я подхожу, он обнимает меня, и я утыкаюсь лицом ему в плечо.
– Ладно, – бормочет он. – Давай поужинаем. Я, ты и Лидия. И Бини – бесполезный пес.
Я пытаюсь рассмеяться, мне почти смешно от шутки мужа, и мы идем в гостиную. Энгус разводит огонь, я готовлю пасту, а потом Энгус пересекает холл и негромко зовет дочь:
– Лидия, Лютик!
Она выбегает, и я чуть не плачу. Она обнимает его за талию – выше ее руки просто не достают, а он ерошит ее волосы, целует в светлую головку и повторяет: «Лидия, Лидия» – я чувствую, что от чистого сердца.
Итак, вместе с нами наша Лидия. Да, именно она. Это неоспоримый факт.
Как легко поменялась идентичность.
Не слишком ли легко?
Надо все как-то закрепить. Нельзя ведь жонглировать именами и скакать от одной личности к другой, как будто это – обычное дело. Нужно совершить некий серьезный, символический жест. Может, устроить похороны? Да, пожалуй. Моя дочь, Кирсти, мертва, и ее надо помянуть. Должным образом.
Но похороны подождут. Мне хочется, чтобы сегодняшний вечер стал развязкой, финальной точкой – своеобразным катарсисом для нашей семьи. И так оно и продолжается – до того момента, пока я не заканчиваю с готовкой.
Энгус моет посуду во второй раз, Лидия играет с Бини на ковре перед уютно пылающим огнем.
Мои мысли возвращаются назад. Я вспоминаю выражение лица Энгуса, которое отразилось в кухонном окне. Он был в бешенстве, которое могло прорваться с минуты на минуту.
Может, я случайно раскрыла его ужасную тайну, и теперь он ненавидит меня. Но что он скрывает от меня?
Муж уходит в гостиную и садится на корточки перед камином.
Он неторопливо ворочает кочергой в пламени, среди пылающих дров открываются кроваво-алые уголья, взлетают над поленьями золотистые искры. Он выглядит мужественно. Мужчина и огонь. Мне нравится облик Энгуса – высокий темноволосый парень с широкими плечами. Сексуальное клише.
Но что-то в его рассказе еще беспокоит меня. Неужели он был готов позволить Лидии называть себя Кирсти – даже и на всю жизнь, только чтобы не тревожить меня? Какой тут смысл? Я делала ради него то же самое, но это длилось лишь пару недель, и я планировала ему все рассказать – в свое время. А если он хотел, чтобы Лидия оставалась Кирсти потому, что он больше любил Кирсти? И поэтому молчал? С любой точки зрения все кажется каким-то очень уж странным и неправильным.
Энгус садится на софу рядом со мной и кладет руку мне на плечо. Вот он, желанный миг. Наверное, сейчас я не ошибаюсь. Мы трое – семья, и нам хорошо в нашем доме, который почти пригоден для жилья. Ванная оштукатурена, половина стен покрашена. Кухня в плачевном состоянии, но там чисто, и ею можно пользоваться. И вот они мы. Собака, дочь, ясная ночь за окном, маяк подмигивает своим собратьям на одиноком берегу: Хискейру, Уотернишу, Ханонри и Южной Роне.
Вот о чем я мечтала, когда засиживалась в Интернете допоздна и любовалась фотографиями Эйлен Торрана с белым домиком у моря. Чтобы нас за все простили или хотя бы позабыли старые грехи.
Но мне приходится бороться с собой, чтобы не вздрагивать, когда муж дотрагивается до меня. Я чувствую, что Энгусу известно что-то еще, но он не говорит мне. И это  – настолько чудовищно, что он мне соврет. Он врал об этом и раньше. Может, целых четырнадцать месяцев.
Надо взять себя в руки, и пусть жизнь течет дальше.
Огонь трещит. Лидия играет. Наш меланхоличный пес всхрапывает во сне, его морда подергивается. Энгус читает книгу о японском архитекторе Тадао Андо, который строил церкви из бетона. Я, зевая, потягиваю вино. Прежде чем идти спать, нужно разобрать школьные принадлежности Лидии, а их так много.
Я иду в спальню и включаю бра со слабой лампочкой. На кровати лежит сложенный листок. Записка?
Мое сердце испускает сигнал тревоги. Листок подписан крупными детскими буквами.
«Маме». 
Мои пальцы дрожат, не знаю почему, когда я разворачиваю бумажку и читаю. И мое сердце обрывается.
Мама. Она здесь с нами. Кирсти. 

12

Энгус сидел в спальне и наблюдал за женой. Она одевалась, собираясь на ужин к Фридлендам. Раньше этот процесс обладал изрядной чувственностью – жена могла полуобернуться и попросить его застегнуть молнию на спине, и он повиновался, покрывая ее белую шею нежными поцелуями, а потом смотрел, как она легким касанием наносит духи здесь  и здесь .
Сейчас он боролся с желанием уйти или сделать чего похуже. Сколько он еще сможет терпеть? Вдобавок он должен теперь притворяться, что Кирсти – это Лидия. 
Жена почти собралась. Она натянула туфли и наклонилась поправить колготки. Энгус отметил игру изящных мускулов на ее плечах, подчеркнутую платьем с открытой спиной. Нежность натянувшейся вдоль стройного позвоночника кожи. Он хотел ее, но это не имело ровно никакого значения.
Вероятно, со временем, ему удастся убедить себя самого, что Кирсти – это Лидия? Он-то думал, что знает и понимает все, но какая-то странность присутствовала. Кирсти вела себя не так . Она копировала Лидию. Собака вообще свихнулась. А он поверил Саре насчет воплей в темноте.
Мог ли он, Энгус, все перепутать?
Нет. Что за глупости! Он начинал теряться в рефлексии. Словно в лабиринте из темного стекла.
– Позови, пожалуйста, Лидию.
Она обращалась непосредственно к нему.
– Энгус! Ты меня слышишь? Нужно, чтобы Лидия была готова. Позови ее, ладно?
Ее указания звучали рубленно, но осторожно, как и почти все ее слова в последнее время. В них чувствовался тревожный подтекст: мы оба знаем, что превратили нашу жизнь в кошмар, но мы должны попытаться. Или притвориться. 
– Хорошо.
Он пошел в комнату Кирсти. Хотя, нет, в комнату Лидии. Надо сделать вид, что здесь Лидия. Он должен начать верить, что Лидия уцелела.
Нужно как-то сохранить семью. Это прямо как думать на иностранном языке, когда учишь его.
Энгус постучался и открыл дверь.
Его маленькая девочка оделась не по погоде – в летнее платьице и сандалеты с блестками – и теперь молча стояла посреди комнаты. Зачем она так вырядилась? На секунду он почувствовал укол паники. Поведение дочери сильно беспокоило его, а времени было в обрез. Как спасти ее от безумия? У него не было никаких идей на этот счет.
– Папа, а там будут другие дети? – спросила она.
– Наверное, – соврал он. – Думаю, что у Джеммы Конвей есть дети.
– У Джеммы какой?
– Конвей. Она тебе понравится. Она не очень культурная, зато знает все про все на свете.
– Нет. Пап, никто не может знать все-все про все-все, разве только Бог! – возразила она.
Энгус уставился на дочь. Разговоры о Боге выбили у него почву из-под ног. Откуда она их набралась? Школа «Кайлердейл» принадлежала к шотландской пресвитерианской церкви, но там это особо не афишировалось. Может, у нее появились новые верующие друзья? В отдельных местах Гебридов жители отличались ревностным благочестием, например, на острове Льюис по субботам закрывали игровые площадки.
Однако Энгус сразу вспомнил, что у его дочери нет никаких приятелей – она сама постоянно жаловалась ему: «Папа, со мной никто не играет».
Ее одиночество буквально разрывало его на части. Он давно сообразил, почему с ней никто не дружит: ее сверстники наверняка решили, что она ненормальная – ребенок с умершей сестрой, которая воскресла. Чокнутая.
А виновата ее мать. Простит ли он ее когда-нибудь? Хотя он терпелив и постоянно ее прощает, раз за разом. И ему придется опять полюбить ее и отпустить ей грехи… если это сработает.
Тем не менее он часто испытывал к ней не любовь, а убийственную противоположность этого чувства.
– Нам пора, – сказал он и крикнул в холл:
– Сара!
– Я готова.
Когда они собрались на кухне, Энгус взял фонарик и повел свою небольшую семью вниз по галечной тропке к пляжу у маяка. Они сели в лодку. Он шестом вывел лодку в Слейт и повел ее в сторону «Селки».
Ночь выдалась ясной, звезды отражались в глади пролива, горы Нойдарта на фоне фиолетового горизонта напоминали шеренгу закутанных в паранджи женщин, морские бухточки сияли под луной.
Энгус пришвартовался к пирсу возле «Селки», где приветливо поскрипывали снастями другие суда.
До ярко освещенного дома Фридлендов они ехали на машине в полном молчании: каждый из членов семьи смотрел в свое собственное окно – на свою собственную тьму.
Энгус думал, что надо бы отказаться от общения с людьми, выходящего за пределы необходимого, из-за непрекращающихся странностей с дочерью, да вообще из-за всего. В конце концов, они не давали никаких обещаний! Но Сара настояла на подобных визитах, дескать, им очень важно стремиться к нормальной жизни. Несмотря на бедственное положение, они оба делали вид, что все хорошо, будто это могло решить все проблемы, словно по волшебству.
И вот они входят в угловатый особняк одетые по последней лондонской моде. На огромной кухне среди своих любимых дорогущих медных противней их встретила Молли. Она стояла у плиты с видом леди Баунтифул, колдуя над подносами с канапе. Другие гости – две парочки – пили коктейль «Апероль Шприц». В доме витали соблазнительные ароматы, и Энгус с наслаждением вдыхал аппетитные запахи – на Торране с его примитивной кухней он успел соскучиться по изысканной еде.
– Боюсь, что сегодня ужин не по рейтингу «Мишлен», – произнесла Молли извиняющимся тоном, когда они сняли пальто. – В меню – обычная жареная свинина.
Они прошествовали в просторную гостиную, где из окон открывался панорамный вид на пролив Слейт – такой вид ценился весьма дорого, – и им с женой вручили фужеры с игристым вином.
– Я достал отличный алкоголь, – заявил Джош. – «Трентодок» от Феррари – настоящее итальянское шампанское, а не банальное «Просекко».
– А откуда ты знаешь? Ты же десять лет как завязал.
– В игристых винах я разбираюсь. Иногда позволяю себе пропустить стаканчик.
Гости обменивались шутками в слегка натянутой манере – Молли только что непринужденно представила их друг другу. Джемма Конвей, которую Энгус с Джошем однажды видели в столице, ее муж Чарльз (обеспеченный, из Лондона, арт-дилер) и молодые американцы Мэтт и Фульвия (богатые, из Нью-Йорка, банковское дело). Детей не было. Гости съехались на шикарную свадьбу в Кинлохе, куда их с Сарой не пригласили.
Энгусу было наплевать на свадьбу, он думал о дочери. Неужели она опять будет маяться? Ну почему эти нелепые персонажи не привезли с собой хотя бы одного ребенка, чтобы его дочка могла хоть с кем-нибудь поиграть? Энгус пытался совладать с раздражением, пока взрослые из чувства долга болтали с Лидией – три минуты чистого занудства, а затем возвращались к своим бокалам пузырящегося итальянского вина и вели полушутливые разговоры.
Вскоре его дочь оказалась в полном одиночестве. Она держала под мышкой игрушечного леопарда Лепу, и Энгусу отчаянно хотелось ее спасти – увезти ее отсюда. На Торран. Они будут жить на Торране. Только он и она.
На его фамильном острове Эйлен Торран.
Им будет там хорошо – ведь на Торране было хорошо и его бабушке, и его брату, и ему самому. Как они играли на берегу, когда были мальчишками!
Он и его дочь смогут быть счастливы.
Внезапно его девочка попросила у матери разрешения подняться наверх.
– Мама, можно я поиграю на папином телефоне? Там есть «Сердитая бабуля» и еще много чего.
– Но…
– Мам, пожалуйста. Я тихо-тихо.
Сара многозначительно подняла глаза на Энгуса, и он вздохнул. У него не было никакого желания, чтобы «Лидия»  торчала внизу со взрослыми: ей станет скучно, и она может закапризничать. А он прекрасно представлял, что она способна устроить, если захочет.
Его дочь мучилась, и он знал почему.
– Пусть идет, если хочет, – резко шепнул он Саре.
Жена кивнула и повернулась к раскрасневшейся Молли – та ненадолго оторвалась от готовки и, похоже, мысленно пребывала на кухне.
В общем, хозяйка дома улыбнулась и выпалила:
– Конечно! Пусть пойдет наверх. Ох, боже мой, если бы здесь были еще дети, чтобы Кирс, то есть… м-м-м… Лидия могла с ними поиграть…
Молли замолчала, совсем сконфузившись. Джош мрачно поглядел на жену – ему с Молли рассказали про Кирсти-Лидию только через день, и ошибка Молли, без сомнения, была понятна, но все равно получилось неловко. Другие гости сначала вроде бы не обратили на промах Молли внимания. Правда, минуту они озадаченно молчали.
Наконец, Джош проговорил:
– Если честно, не стоит и пытаться. Нам в таком случае пришлось бы усыновить южноамериканскую ламу.
Молли хихикнула, и этот момент остался позади. Они обменялись любезностями, обсудили свадьбу и погоду. Чарльз заговорил с Сарой о ценах на недвижимость, о стоимости Торрана и об отпуске на Мальдивах, и беседа вошла в типичное для среднего класса русло. Энгус молчал – его захлестнуло возмущение.
Эти богатеи со своими виллами, аукционами и фондовыми биржами – что они понимали? Им никогда не приходилось ни о чем беспокоиться. Зачем он слушает их буржуазный лепет? Его бабушка была женой фермера, мать – простая учительница, отец – портовый рабочий, не просыхавший от алкоголя и избивавший свою благоверную. Энгус знал жизнь. А они – нет.
Энгус пил.
И размышлял. Он думал, сможет ли выдержать еще один вечер в этой компании, а когда на стол подали лангустов под лучшим майонезом Молли и свежий хлеб, ему захотелось уйти.
Угощение было предсказуемо замечательным, но настроение Энгуса ухудшалось. Ему хотелось громко сказать: «Моя жизнь превратилась в ничто и разбилась вдребезги, одна моя дочь мертва, а другая безумна. А иногда меня посещают ужасные и вполне серьезные фантазии – сделать с женой что-нибудь плохое, потому что она хочет устроить похороны живому ребенку».
Он хотел бы объявить все спокойным тоном и посмотреть, как они вытаращатся на него, но неожиданно для себя произнес:
– Да, нужно, чтобы процентные ставки оставались низкими.
– Очередное банкротство полностью убьет страну, и поэтому ставки останутся низкими. Они же там, на Пелл-Мелл, не прокаженные.
Вино быстро кончилось. Энгус заметил, что его жена чересчур налегает на алкоголь. Почти так же, как он.
– Еще капельку.
Еще чуть-чуть, и еще, и еще…
Главным блюдом оказался молочный поросенок с местной фермы, запеченный под соусом из мелких слив до великолепной хрустящей корочки и «модные» овощи – Энгус не понял, какие именно. После еды начали болтать о смерти и привидениях.
О, что, с цепи сорвались?
Энгус через силу вливал в себя десятый бокал вина. Он откинулся в кресле, прихлебывая игристое мелкими глотками, и принялся вяло размышлять, не покраснеют ли у него зубы. Неожиданно Джемма Конвей воскликнула:
– Почитайте Чатвина! В своей австралийской книге он говорил, что наш страх перед призраками на самом деле является страхом жертвы перед хищником.
Молли отложила вилку и сказала:
– Кстати, можно сымитировать привидение, вернее, произвести такой эффект с помощью инфразвука. Человек его не слышит, а хищники, чтобы запугать жертву, рычат на определенных частотах.
– Неужто?
– Да. Даже проводились испытания. Человеческое ухо игнорирует инфразвук, но мозг его воспринимает, и это тот самый безымянный ужас, о котором говорят люди, видевшие призраков.
«Безымянный ужас, – фыркнул Энгус. – Попробуйте-ка побыть мной месяцев шесть назад в Кэмдене. Попробуйте-ка побыть моей дочкой, и будет вам ваш «безымянный ужас», – подумал он.
Он обвел взглядом стол. Поведение жены нервировало его – она продолжала пить. И, разумеется, помалкивала. Энгус почувствовал явившийся откуда-то из прошлого, из темных уголков личности, острый приступ симпатии к Саре. Четкое ощущение единства и общности. Что бы их ни разделяло – а этого и впрямь было слишком много, – но они шли через свой кошмар плечом к плечу. В этом отношении она была ему «сестрой по оружию», и поэтому он почти мог простить ей все остальное.
И прежде он любил ее, причем сильно.
Но есть ли в этом толк? Как он может испытывать к Саре подобные чувства, если порой ему безумно хочется заставить ее страдать – за то, что она натворила? Вероятно, когда воспитываешь ребенка, в отношениях всегда присутствуют какие-то остатки любви, даже если былая страсть, скажем так, утонула. Да, именно утонула – существует, но лежит глубоко на дне, словно старый корабль.
И когда вы вдвоем переживаете смерть  ребенка, вы связаны навечно. А они пережили гибель ребенка не однажды, а дважды, и теперь им нужно воскресить друг друга. Они с Сарой уподобились грабителям могил. Они – некроманты, оживляющие мертвецов.
От алкоголя мысли Энгуса сбивались, но ему было наплевать.
Молли трещала без передышки:
– Поэтому люди и пугаются заброшенных домов, подвалов и церквей – там из-за особенностей архитектуры возникают особенное эхо и резонансные колебания, как раз на тех же инфрачастотах, на которых рычат хищники.
– Весьма научное объяснение привидений.
– У всех есть вино?
– Поросенок получился замечательный. Молли, ты нас поразила!
– Говорят, что люди, которых убивают тигры, перед смертью впадают в практически дзен-буддистский покой.
– Но откуда такие сведения, если тигры сожрали этих бедолаг? У них что, брали на том свете интервью?
– Чарльз! – Джемма шутливо шлепнула мужа.
– Если теория правильна, то, значит, Библия представляет собой нечто вроде инфразвукового рычания, – заявила женщина из Нью-Йорка. – Бог всех нас пугает, мол, делайте, как Я велел, не то сразу умрете!
– Гулкий голос Иеговы. Огонь в деревьях. Джош, потрясающее вино! Это действительно «Риоха»? «Гран Ресерва», верно?
– Налей мне еще, – сказал Энгус. – Спасибо.
Он поднял бокал и выпил половину одним махом.
– То есть это опровергает существование Бога, и все можно объяснить ужасом перед хищниками и страхом смерти?
– Я всегда считал, что мы должны во что-то верить, – вмешался Чарльз. – В конце концов, дети верят от природы – совершенно инстинктивно. Когда моим стукнуло шесть лет, они по-настоящему верили в Бога, а теперь выросли и стали атеистами. Как-то печально.
– Дети еще и в Санта-Клауса верят, и в пасхального кролика.
Чарльз проигнорировал реплику жены и продолжал:
– Следовательно, жизнь подвергается коррозии. Чистая детская душа с годами ржавеет и пачкается.
– Чарльз, ты мало читал Ницше, и в этом твоя проблема.
– А я не сомневался, что его проблема – порнуха в Интернете, – заметил Джош, и присутствующие засмеялись.
Джош опять поддел своего высокопарного старшего товарища, и Джемма отпустила пренебрежительную шутку насчет калорий. Энгус глазел на Чарльза и думал, неужели он – настолько мудрый мужик? Забавно, но занудный лондонский арт-дилер порой изрекал что-то удивительное или интересное. Остальные по большей части пропускали это мимо ушей, но иногда – сейчас, например – он каким-то образом выдавал нечто гениальное, с чем Энгусу хотелось сразу же от всего сердца согласиться. А знает ли о подобном эффекте сам Чарльз?
И тут Чарльз произнес:
– Собственная смерть мне не столь страшна, как смерть ближних. Вот что невыносимо. Ведь я их люблю, и часть меня умирает вместе с ними. Короче говоря, любовь – своеобразный вид самоубийства.
Энгус смотрел. И пил. И слушал. Джош пустился в дискуссию о регби с Сарой и Джеммой, а Энгус едва не потянулся через стол, чтобы пожать Чарльзу руку и сказать: «Да, ты совершенно прав, а они – нет. Отчего они все тебя игнорируют? То, что ты говоришь, – абсолютная правда, смерть близких гораздо страшнее, чем собственная, и всякая любовь – действительно разновидность суицида. Когда любишь кого-нибудь, то сознательно сам себя разрушаешь, отказываешься от себя, убиваешь что-то в себе».
– Надо привести Лидию, – сказала Сара.
Оказалось, что она стояла позади него.
Энгус очнулся, вытер вино с губ, обернулся и кивнул.
– Да. Хорошая идея.
Затем он помогал убрать тарелки со стола, и когда вернулся в гостиную, неся десерт – мороженое с черным хлебом и соленой карамелью, Лидия уже стояла рядом с матерью возле окон, выходящих на пролив.
– Ей можно мороженое? – спросила Молли.
Сара тронула Лидию за плечо.
– Дорогая, будешь мороженое? Твое любимое.
Энгус наблюдал. С его дочерью было что-то не так.
Лидия, не отрываясь, смотрела в незашторенное окно. На луну, на воду, на силуэты деревьев – здесь росли елки вперемешку с ольхой.
Однако в гостиной был включен свет, и в стекле отражалось все то, что происходило внутри: стол, стулья, картины на стенах, взрослые подвыпившие гости. И маленькая девочка в платьице, оцепеневшая возле матери.
Энгус понял, что сейчас случится. Но он опоздал.
Лидия закричала:
– Уходи! Убирайся! Я тебя ненавижу!
Она подняла кулачки и изо всех сил ударила в стекло. С жутковатым звуком оно треснуло и осыпалось. Полилась кровь. Слишком много крови.

13

Я вижу неприкрытый страх на лицах Энгуса и Молли, но их реакция – ничто в сравнении с моим состоянием. Мне доводилось переживать подобное. В Девоне.
Лидия опять закричала. Она отпрянула от разбитого окна и воздела красные от крови руки вертикально вверх, как хирург, ждущий, что ему наденут перчатки.
Мы с Энгусом двинулись к дочери. Нам пришлось действовать очень осторожно, будто мы подкрадывались к свирепому хищнику, а Лидия отступала на шаг всякий раз, как мы приближались. Все это время она тревожно поглядывала на меня, словно просила о помощи.
Я слышала, как позади меня Джош вызывает «Скорую»:
– Максвелл-Лодж, деревня Орнсей… полмили от «Селки»… да прямо за церковью, пожалуйста… СКОРЕЕ, ПОЖАЛУЙСТА.
– Лидия!
– Лидия…
Она ничего не отвечала. Напряженная, с измазанными в крови руками и умоляющим взглядом, она продолжала отходить назад, и ее молчание было еще страшнее крови.
– Господи!
– Лидия…
– Джош, сделай же что-нибудь!
– Да, уже…
– Лидия, деточка!
– Молли! Неси бинты и воду!
– Лидия, все в порядке, успокойся, я…
– Ма-ма, что со мной случилось?
Даже заговорив, Лидия продолжала отступать с поднятыми руками. Кровь стекала по ее голым локтям и капала на полированный деревянный пол.
– Дорогая…
В гостиную вбежала Молли с миской воды, салфетками и фланелью, и мы с Энгусом вновь попытались приблизиться к Лидии, опустившись на колени и призывно раскинув руки, но она ускользала и уклонялась от нас. Кровь так и струилась на пол. Задела ли она артерии, или это просто глубокие порезы?
Под моим коленом что-то твердое и острое. Стекло.
Я поднялась, а Энгус бросился вперед, схватил забившуюся в угол Лидию. Муж крепко прижал ее к груди, она была слишком потрясена, чтобы вырываться.
– Смой с нее кровь! – крикнул мне Энгус. – Надо осмотреть ее раны!
– Джош?
– «Скорая» подъедет через десять минут.
– Деточка, милая моя…
Пока Энгус качал Лидию на руках, приговаривая «ш-ш-ш», «ш-ш-ш», я наклонилась к дочери и начала смывать кровь влажной тканью, макая фланель в принесенную Молли миску. Кровь расплылась в воде розовым туманом. С диким чувством облегчения я увидела, что все не так плохо – моя дочь рассекла ладони и костяшки пальцев, а еще сильно разодрала кожу, но крупные сосуды остались не задеты. В целом ее раны оказались не очень глубокими.
Но кровь – сколько же ее! Возле меня валяется целая куча использованных салфеток, Молли убирает их, как заправская медсестра.
– Господи, – шепчет Энгус, обнимая дочь и повторяет: – Господи…
Молли приносит бинты и мазь.
– Лидия, – говорю я. – Солнышко .
На руках отца в своем праздничном платьице с розовыми блестками и бабочками на груди она выглядит крошечной, беззащитной… И несчастной… Ее белые носочки и бледно-розовые сандалии сейчас пестры от крови, и на овальной голой коленке запеклось алое пятнышко.
Бедняжка! Я знаю, как она несчастна. Она слишком мала для страданий, и к тому же я не забыла о записке на моей постели. «Кирсти здесь, с нами ». Зачем она ее написала? Что ее мучит? Какая тоска и сомнения? Я вытираю кровь с ее тоненьких пальчиков, а у меня внутри горе борется со страхом, который, в свою очередь, перемежается чувством вины.
Я выжимаю губку и продолжаю смывать кровь.
– Лидия, детка, – ласково говорю я. – Что с тобой, милая, расскажи?
Конечно, я с большой вероятностью догадываюсь о происшедшем. Она посмотрела в окно и увидела там себя, но приняла свое отражение за умершую сестру. Расстройство личности низвергает ее во тьму и страх.
Лидия сидит на отцовских коленях. Она качает головой и теснее прижимается к Энгусу, тот нежно и осторожно гладит ее волосы. Лидия смотрит в сторону, не на меня, но отвечает:
– Ничего.
Я вытираю красные пятна, их почти не осталось, мои собственные руки трясутся. Я всерьез испугалась, что она вскрыла себе вены. Что это была чудовищная детская попытка суицида. Или, может, она боялась призрака в своей голове, которым стала она сама?
– Лидия, зачем ты разбила окно?
Энгус сердито шипит на меня:
– Сара, не надо ее допрашивать. Не сейчас и не здесь хотя бы!
Я не обращаю внимания. Да что он вообще понимает? В тот вечер в Девоне его не было рядом со мной. С ним такого не случалось никогда, и он не был в доме моих родителей, не слышал крика, не находил свою дочь мертвой!
– Милая, что не так с окном? Отражение?
Лидия судорожно вздыхает, опять прижимается к отцу, затем выпрямляется, позволяя мне смыть остатки крови с ее кулаков.
Вероятно, ей надо наложить швы, а сейчас нам понадобится куча бинтов и пластыря. Но больше всего Лидии нужны любовь, покой и гармония. Скорей бы закончился этот кошмар, думаю я. Почему я настолько бессильна и ничего не могу сделать?
Молли заметает осколки стекла в мусорное ведро. Я содрогаюсь от стыда.
– Молли, извини, пожалуйста…
– Сара, перестань… – Она улыбается мне с неподдельным состраданием, отчего мне делается еще хуже.
Я поворачиваюсь к дочери. Я хочу знать.
– Лидия?
Неожиданно она широко открывает глаза и смотрит на разбитое окно – в черную пустоту, обрамленную зазубренными стеклянными клыками.
Потом начинает говорить, ее голос дрожит:
– Мама, Кирсти… она была там, в окне, я ее видела, но не как в прошлый раз, а по-другому. Она говорила со мной, говорила мне нехорошие слова. Мам, мне стало страшно, но я… я… я…
– Успокойся, Неваляшка, – произносит Энгус.
Что?
Энгус всегда называл Кирсти Неваляшкой .
Прозвище пришло из давнишней телерекламы, времен детства его матери. Энгус мне сам рассказывал. И стишок оттуда же: «Эта кукла не устанет, ляжет, встанет, ляжет, встанет!»  Кирсти была для Энгуса храброй Неваляшкой. Папина любимица, мальчишка в юбке. Она прыгала, бегала, играла с отцом, высоко залезала на деревья и никогда оттуда не падала. Неваляшка.
Энгус целует и обнимает Лидию. Он зовет ее Неваляшкой, как будто нянчит Кирсти. А вдруг он до сих пор считает, что она – Кирсти? Ему известна какая-то тайна? Или он просто перепутал от страха?
– Неваляшка, – продолжает он. – Если страшно, то не рассказывай.
– Нет, – бормочет Лидия, глядя на меня. – Я хочу. Мам, можно?
Она тянется ко мне и перелезает в мои объятия, и вот мы сидим – мать и дочь – на стильных турецких коврах. Она устраивается на моих коленях и, отдышавшись, начинает говорить:
– Наверху в окне тоже была Кирсти, я не сумела ее прогнать. Каждый раз, когда я смотрела, она была там, но она умерла, и дома в зеркале – тоже она, а теперь она пришла сюда и стала говорить мне очень плохие вещи, мам! Ужасные! Раньше она так не говорила, и я испугалась. Я боюсь ее, мама, прогони ее, пожалуйста, пусть она уйдет прямо сейчас! Она на острове, она в школе, а теперь она везде!
– Хорошо, детка, – я глажу ее по голове.
Джош, смущенный и бледный, как полотно, появляется в дверях:
– «Скорая» приехала.
Наверное, нам уже не требуется «Скорая помощь», и, конечно, нам не нужно мчаться сломя голову под вой сирены в Портри, спасая жизнь нашей малышки, однако мы несем Лидию к машине и забираемся туда сами. Джош, Молли, американцы, Чарльз и Джемма Конвей прощаются с нами – сумбурно, но от души, и мы – семейка чокнутых – едем по дорогам Ская мимо увенчанных звездной короной гор, сидя в заднем отсеке «Скорой» с молчаливым фельдшером.
Мы с Энгусом тоже помалкиваем.
Лидия с наскоро забинтованными руками лежит на носилках. Теперь она вялая и грустная. Пассивная. Невыразительная. Машина несется вперед. Я думаю. Говорить мне незачем, да и нечего. Портри приветствует нас круговой развязкой, уличным движением, двумя супермаркетами, полицейским участком, и я внезапно испытываю сильное желание очутиться снова в Лондоне. В первый раз за это время.
В больничке Портри, в отделении скорой помощи, пальчики Лидии штопают аккуратными стежками, мажут мазями и кремами, облегчающими боль, профессионально и очень основательно бинтуют, выказывают с гебридским акцентом жалость и сострадание. Мы с Энгусом смотрим друг на друга, не говоря ни слова.
Затем нам делают одолжение и подвозят нас обратно в Орнсей, так что мы избегаем расходов на такси. Мы с Энгусом чересчур пьяны, чтобы садиться за руль: ведь мы думали проехать только полмили от «Селки» до Джоша и столько же обратно и не заморачивались над собственной трезвостью.
Сейчас мы кажемся себе ужасными. Стыд за опьянение смешивается со стыдом за все остальное. Мы отвратительная пара. Худшие родители на свете. Мы потеряли одну дочь, позволив ей упасть с балкона, а теперь, похоже, можем лишиться другой.
Мы это заслужили.
Энгус заводит лодку, и она скользит по воде, направляясь к Торрану.
Я укладываю Лидию в постель, затем мы с Энгусом идем в «Адмиральскую кровать». Энгус пытается обнять меня, но я его отталкиваю. Мне хочется побыть наедине со своими мыслями. Он назвал ее Неваляшкой, и я гадаю, что это значит.
Ночью мне снится сон: я сижу на кухне и стригу себе волосы. Когда я смотрю в зеркало, то понимаю, что остригла все. Вдруг я замечаю, что я голая и чувствую на себе чьи-то взгляды. Незнакомые люди таращатся на меня через окно, и тут я ощущаю на губах ледяной поцелуй. Когда я просыпаюсь, мне хочется помастурбировать, мои пальцы лежат на лобке. Время – четыре утра.
Но когда я кладу голову на подушку, меня захлестывают непреодолимые угрызения совести. Они пребывали где-то глубоко внутри меня, как донный ил, и сон взбаламутил густой ил. О чем этот сон? Мне еще стыдно за мою измену? После стольких лет? Или, может, вина за то, что я оказалась плохой матерью: меня не было возле девочек, когда моя дочь упала и разбилась насмерть.
Энгус храпит, и все ему нипочем. На небе светит луна, она висит над проливом Слейт – над шотландскими соснами Камускросса и над стадом белых яхточек со снятыми на зиму парусами.
Утром у нас нет никаких дел. Лидия сегодня не пойдет в школу – на ее руках бинты, а глаза заволокла печаль, и Энгусу придется сидеть дома и заботиться о нашей дочери. Втроем мы пьем чай и сок.
После завтрака Лидия идет со мной к окну. Мы наблюдаем за одиноким тюленем, который примостился на камне на Салмадейре, он грустно тявкает и напоминает мне калеку – у него как будто нет губ.
Я вешаю белье на веревку. День нынче холодный, но ясный и солнечный. Я невольно любуюсь на заливы – Лох-Алш, Лох-Хурн и Лох-на-Дал, на речки и эстуарии. Неподвижная вода слабо поблескивает под блеклым солнцем, которое то скрывается за облаками, то показывается вновь.
На волнах качается большая синяя лодка под названием «Атлантис». Я видела ее раньше. Это одна из прогулочных лодок со стеклянным дном, в Кайле на таких катают туристов, показывая им, что происходит на дне студеных заливов. Вяло кивающие заросли ламинарии, как придворные, бьют поклоны морскому владыке, а ниже – в глубине – колышатся другие водоросли. Порой мелькнет акула или грустно потащат в сторону свои щупальца фиолетовые пульсирующие медузы.
Говорят, что некоторые здешние медузы ядовиты и больно жалят. Я всегда считала, что это неправильно, как-то несправедливо. Северное море – и тропические опасности.
Я вешаю на прищепки последние рубашки, отстиранное платье Лидии и ее белые носочки. Еще раз смотрю на лодку и захожу в дом.
Лидия устроилась на коленях у Энгуса. Они читают историю про Чарли и Лолу. Пару лет назад Энгус так же возился с близняшками. Но Лидия явно выросла из этой детской книжки, думаю я, и внезапно на меня обрушивается понимание: Лидия уже слишком большая, чтобы сидеть на коленях отца.
Она растет, несмотря на весь этот кошмар.
Энгусу всегда нравилось сажать Кирсти на колени.
А если ей так спокойнее? Я смотрю на пол, где лежит книжка про Чарли и Лолу – заголовок гласит: «Я никогда-никогда НЕ буду есть помидоры». Та, что они читают, называется «Немножко невидимый».
Вероятно, она про Серена Лоренсена – воображаемого друга Лолы, на иллюстрациях его изображают не полностью, а черно-белым и прозрачным, как лед.
Кирсти обожала Серена Лоренсена.
Я полностью погружаюсь в мысли о записке на моей кровати. Прошлую неделю она не выходила у меня из головы, даже после случая с Лидией в гостях у Фридлендов. Ее писала моя малышка, однозначно. Вряд ли это дело рук Энгуса, задумай он таким изощренным образом помучить меня. А если бы он и попробовал – хотя я не вижу причин, с какой стати, – он бы не сумел подделать почерк дочери.
Но манера писать у Лидии и у Кирсти, разумеется, совпадала. Лидия с легкостью могла подделать почерк сестры – ведь это же ее собственный почерк! А значит – она и постаралась.
Что же мне делать? Схватить Лидию и трясти ее, пока не признается? Ну, нет! Почему она должна страдать, если во всем виновата практически я одна? Мы целый год ошибочно называли Лидию Кирсти. Мы действительно совершили ужасающую и глупую ошибку, а Лидия тосковала и в глубине души недоумевала, где же Кирсти.
Совесть невыносимо давит на меня. Мне нужно выбраться из-под этой тяжести.
– Я возьму лодку, – говорю я Энгусу.
– Ладно, – он поводит плечами.
– Я решила прогуляться. Надо ненадолго сменить обстановку.
– Конечно, – кивает он с безразличной улыбкой.
Напряженность между нами никуда не делась, она лишь ослабла из-за вчерашнего – мы просто обессилили, чтобы открыто враждовать. Но недоверие вернется и еще больше усилится.
– Я куплю чего-нибудь в Бродфорде.
– Угу.
Он вообще не смотрит на меня, помогая Лидии перевернуть страницу забинтованными руками.
От этого зрелища мне становится больно. Я покидаю дом, сажусь в лодку, и моторка везет меня до пирса возле «Селки». Затем я иду пешком до особняка Фридлендов, сажусь в машину и проезжаю три-четыре мили через полуостров Слейт и добираюсь до Токавейга. Хочу полюбоваться знаменитым видом на Куллинз через Эйсорт.
Пронизывающий ветер пытается захлопнуть дверцу автомобиля. Я застегиваю до подбородка молнию на своей куртке «Норт Фейс», сжимаю кулаки, прячу руки в карманы, направляюсь на пляж и думаю, думаю.
Здешний пейзаж очаровывает меня еще сильнее, чем небо над Торраном. Тут не так красиво, как на нашем острове, но на небе все меняется с манящей быстротой: плотная завеса дождя и затянувшие горы белые облака резко уступают место ослепительным лучам солнца, похожим на золотые копья.
Горы Блэк-Куллинз неодобрительно глядят на меня, словно монахи-инквизиторы в своих черных капюшонах. Скалы торчат, будто акульи зубы, рвут низкие тучи, и из их кишок вместо крови льет дождь. Тревожная пляска облаков хаотична: они приходят и распадаются на ветру безо всякой видимой на то причины.
Но какая-то система все же есть. И если я буду достаточно долго смотреть на вершины Блэк-Куллинз, вздымающиеся над водами Эйсорта, я ее пойму.
Энгус любил Кирсти. Но ее напугало то, что он сделал.
Он ее любил. Но она его испугалась.
Система.  Если я буду тщательно думать, я ее найду. И тогда пойму все.
Но мы еще не присмотрели церковь, чтобы провести поминовение Кирсти.

14

Дни смешиваются, словно кучевые облака над Сгурр-Аласдером. Несколько раз в неделю Энгус ездит на работу, я пытаюсь заниматься фрилансерством. Я получаю электронные письма от лондонских психотерапевтов, которые исследуют мое горе от смерти Кирсти. Оно сейчас кажется устарелым, банальным и неуместным одновременно. Если сравнить с тем, что происходит с нашей дочерью сейчас.
Ей нужно ходить в школу «Кайлердейл», иначе из нашей жизни на Торране ничего не получится, но она не хочет. Забинтованные руки – уважительная причина не появляться на уроках, но когда однажды вечером бинты торжественно сняли, я решила – и Энгус поддержал меня, – что ей нужно попробовать.
На следующее утро мы всей семьей садимся в лодку и переправляемся к «Селки». Лидия в своей мешковатой школьной форме и дурацких туфлях выглядит несчастной, испуганной и потерянной. Из-под капюшона розовой курточки видно ее растерянное личико.
Энгус целует меня в щеку и садится в машину Джоша – тот подбросит его в Портри. Я ему завидую – у него есть работа, и она ему, по-моему, даже нравится. В конце концов, он хотя бы выбирается с нашего острова и из Слейта и видит других людей.
Погрузившись в раздумья, я отвожу Лидию в начальную школу «Кайлердейл». Тихое утро, моросит дождик. Дети выскакивают из машин и бегут по дорожке, торопясь в класс. Сбрасывая пальто на ходу, они подшучивают друг над дружкой. Все, кроме моей дочери: Лидия плетется к школьным воротам мелкими шажками.
Неужели я буду вынуждена тащить ее силой?
– Пойдем, Лидия.
– Не хочу.
– Сегодня будет гораздо лучше. Самые тяжелые всегда первые недели.
– А если играть со мной опять никто не будет?
Я игнорирую свою сочувственную боль.
– Они будут , дорогая, только дай им шанс. Здесь много новеньких, таких же, как ты.
– Хочу Кирсти.
– Но Кирсти с нами нет. А ты можешь поиграть с другими девочками и мальчиками.
– Папа любит Кирсти, он тоже хочет, чтобы она вернулась.
Что еще такое?
Я тороплюсь:
– Давай-ка снимем куртку, она тебе сейчас не понадобится.
Вместе с ней я вхожу в стеклянные двери и встречаюсь взглядом с Салли Фергюсон.
Затем Салли смотрит вниз – на мою дочь.
– Здравствуй, Лидия. Уже лучше себя чувствуешь?
Лидия не отвечает. Я кладу руку ей на плечо:
– Лидия, поздоровайся.
Пауза.
– Лидия?
Моя дочь выдавливает:
– Здрасте…
Салли говорит с несколько чрезмерной веселостью:
– Думаю, что сегодня все будет хорошо. Мисс Раулендсон рассказывает истории о пиратах.
– Пираты, Лидия! Ведь ты любишь пиратов.
Я легонько подталкиваю дочь в спину, направляя ее к коридору. Она еле-еле бредет по нему, уставившись в пол. Психологический портрет интроверсии. Наконец она за поворотом. Школа заглатывает ее.
Салли Фергюсон убеждает меня:
– Мы сказали детям, что Лидия потеряла сестру и от этого может вести себя чуточку странно, и что никому нельзя ее дразнить.
Наверное, мне следовало почувствовать облегчение, но все происходит с точностью до наоборот. Теперь мою дочь навсегда заклеймят, как чокнутую. Девочка, которая потеряла близнеца, сестра-призрак. Ученики, конечно, слышали о том, что случилось в гостях у Фридлендов. Да, это та самая чокнутая девчонка, которая разбила окно! Она увидела привидение! Взгляни на шрамы на ее руках. 
– Спасибо, – бормочу я. – Я вернусь за ней в три пятнадцать.
Так я и делаю. В десять минут четвертого я с тревогой жду у школьных ворот – вместе с другими мамашами и двумя папашами. Как жаль, что я ни с кем не знакома: я бы с ними запросто поболтала: Лидия бы увидела, что я общаюсь, и возможно, мой пример помог бы ей наладить контакт со сверстниками. Но я сама чересчур стеснительна, чтобы вступать в разговор с незнакомцами – этими самоуверенными родителями на полноприводных тачках, которые добродушно подкалывают друг друга. Мне становится больно, когда я понимаю всю меру моей вины. Я передала свою застенчивость Лидии.
А Кирсти было бы здесь чудесно. Она росла коммуникабельной девочкой. Она бы повсюду бегала, прыгала, пела бы свои песенки, и другие дети смеялись бы. Но то Кирсти, а не Лидия.
Звенит звонок, и дети буквально вываливаются из дверей. Мальчики бегут прямо к матерям, девочки степенно шагают, взявшись за руки, неторопливо подходят к родителям, те обнимают их. Народ постепенно рассасывается, и вскоре на игровой площадке остаюсь только я – единственная мать в сгущающейся зимней мгле.
Спустя некоторое время в дверях появляется моя худенькая дочь и с ней молодая светловолосая учительница – вероятно, мисс Раулендсон, – которая ведет ее ко мне.
– Лидия! – восклицаю я. – Как прошел день? Хорошо? Что сегодня было интересного? Как пираты?
Я хочу спросить ее: «Играл ли с тобой кто-нибудь? Делала ли ты вид, что Кирсти жива?»
Лидия берет меня за руку, я смотрю на учительницу, она слабо улыбается, заливается краской смущения и возвращается обратно в школьное здание.
В машине и в лодке Лидия не проронит ни слова. Она поблагодарит за еду, но больше ничего не произнесет и отправится к себе в комнату читать. Потом спустится на залитый лунным светом пляж: будет разглядывать приливные лужицы, в которых отражается серебряная луна. Я наблюдаю за ней из кухни. Моя дочь. Лидия Муркрофт. Маленькая девочка на острове во тьме. Квинтэссенция одиночества.
И так проходят дни – одинаково пасмурные, промозглые и безветренные. Мы планируем похороны. Энгус согласился взять на себя телефонные звонки и бумажную волокиту, поскольку он покидает остров чаще, чем я.
Я чувствую, с какой неохотой он это делает. Я отвожу Лидию в школу: она молчит и по пути в «Кайлердейл», и когда я забираю ее оттуда.
После уроков она всегда показывается на крыльце последней.
На четвертое утро мы приезжаем пораньше. Я хочу кое-что испробовать. Чувство вины сдавливает мне горло, но я подталкиваю Лидию к стайке ровесниц из ее класса – они сгрудились возле ворот. Я притворяюсь, что звоню по сотовому.
У Лидии нет выбора – либо она начнет общаться, либо будет тосковать в мучительном одиночестве.
Я имитировала разговор по мобильнику, а сама смотрела на дочь. Похоже, Лидия сделала отчаянную попытку. Она подошла к группе девочек, но те не обратили на нее внимания. В отчаянии она уставилась на меня в поисках поддержки или утешения, но я притворилась, будто целиком поглощена разговором, и лишь рассеянно взглянула на нее. Но стала прислушиваться.
Моя надежда росла. Наверняка Лидия заговорит с одноклассниками. Она робко приблизилась к темноволосой стройной девочке, явно уверенной в себе и хихикающей с подружками.
До меня донесся боязливый голос моей дочери:
– Грейс, хочешь я покажу тебе своего леопарда?
Грейс скользнула по Лидии оценивающим взглядом и дернула плечом. Ничего не сказав, она снова повернулась к подругам, и девочки, радостно щебеча, пошли прочь. Лидию опять бросили. Ей грубо отказали в общении, и она принялась сверлить взглядом свои ботинки.
Это невыносимо . Я пытаюсь скрыть слезы, но получается очень плохо, и я тру глаза, когда веду ее к школе, когда иду обратно к машине и завожу мотор. Я надеюсь, что слезы кончатся, а они льются до самого Бродфорда, где я сажусь за свою удаленную работу, отвечаю на электронные письма с помощью wi-fi. К полудню я не могу усидеть на месте.
Я должна видеть, что там происходит.
Я бегу к машине и, превышая скорость, мчусь в сторону Слейта. Школа «Кайлердейл» возвышается на зеленом пригорке. Берег омывают какие-то взъерошенные волны. Тусклое солнце показывается из-за облаков, и Нойдарт над серо-стальным морем окрашивается в золотисто-бронзовый оттенок.
Большая перемена почти закончилась. Дети, должно быть, уже поели и сейчас играют на площадке. Мне не терпится найти Лидию. Мне необходимо проверить, не улучшилось ли ее положение. Мне надо узнать, общается ли она с кем-нибудь, или же ее дразнят и гонят от себя прочь.
Но я хочу быть незаметной, поэтому крадусь вдоль площадки по тропинке, по которой редко кто ходит, – она ведет на галечный берег как раз пониже школьного забора. Я прячусь в колючих зарослях облетевшего кустарника, скрываюсь от счастливых детей за металлической сеткой.
Девочки играют в классики, мальчики просто носятся. Я вглядываюсь в румяные личики, белые носки и синие штаны, стараясь увидеть светлые волосы дочери. Но ее нигде нет.
Где же Лидия?
Может, она в пустом классе? Читает книгу? Надеюсь, что нет. Она должна быть на улице. Пожалуйста, пусть она будет на улице и с кем-нибудь играет!
Лидия на улице.
Я на миг зажмуриваюсь, чтобы успокоиться, а затем напрягаю зрение.
Лидия стоит в дальнем углу площадки. Совсем одна. Ближайший ребенок, мальчик, находится в десяти ярдах от нее, повернувшись к ней спиной.
Однако, несмотря на свое одиночество, Лидия кажется оживленной. Она машет руками. Она что-то делает.
Но что?
Я осторожно приближаюсь к ней, стараясь не покидать свое укрытие.
Нас разделяют несколько футов.
Лидия отвернулась от школьного здания, от одноклассников, от всего мира.
Она что-то говорит вслух. Она сильно жестикулирует, ее губы шевелятся. Она разговаривает с воздухом, с деревьями, с сеткой забора. Она улыбается, смеется.
И я слышу ее голос.
– Нне-неее, не-не-не-ня, да, три шмуки, дри штуки, фа-фа-ффа… Эй, вставай, не-да-да, вставака-вака-пака. Сафи саффи, няня. Мммм, нана-нана-нана.
Внезапно Лидия резко замолкает и вслушивается – как будто ловит реплику невидимого собеседника. Ей никто не отвечает, она кивает, смеется, и до меня опять доносится ее голосок.
Она использует тарабарский близнецовый язык – язык Кирсти и Лидии. Когда в живых было двое, сестры постоянно общались на нем между собой, а мы никогда не понимали ни единого слова.
Лидия разговаривает с умершей сестрой.

15

– Т’Эйлен Скайтенах, крылатый остров – Скай, – Джош повернул баранку, и они понеслись по тряской дороге на юг. – Вот и все, что я знаю по-гэльски.
Энгус хмыкнул. Утро выдалось солнечным и дико холодным – наверное, первое по-настоящему зимнее утро.
– Молли знает немного больше, она кельтами увлекается. Но у них все настолько мрачно! К примеру, ты же видел бухточку возле Ардвасара – Порт-на-Фаганайх? Красиво звучит, да? А теперь слушай, как оно переводится. – Джош фыркнул от смеха. – Гавань покинутых! Честно, приятель, я не вру! Очаровательно!
Дорога шла в гору. Джош прибавил газу, и море сразу осталось позади, но ненадолго – это Скай, и вода здесь со всех сторон. Его попутчик нажал на кнопку, опустил окно и вдохнул свежий воздух.
– Наконец-то, зима настала. Здорово. Настоящий холод… О чем я? Да, и еще есть одно озеро – Лаган… Лаган чего-то там, короче.
– Лаган-ииш-на-кээм.
– Точно. Я забыл, что ты местный. Лаган-ииш. И означает это, как мне вчера сказала Молли, Яма на костяном лугу.  Что за название? И как оно будет влиять на стоимость участка? Хочешь купить симпатичное бунгало в яме на костяном лугу? Нет? Ладно, тогда мы будем строить многоквартирный дом – прямо возле Хребта Кошмаров.
Джош засмеялся собственной шутке. Энгус помалкивал. Он был знаком с местным фольклором, причудливым и жутковатым, и мог дословно вспомнить все сказания, которые ему часто рассказывала бабушка. Он бережно хранил все в памяти. Беззаботные каникулы и страшные легенды. Они с братом жгли костры на Торране, отца с ними не было, и они были счастливы. Они с интересом слушали старинные сказания.
В заросших папоротником холмах вьется узенькая тропка – о, она ведет к смерти, ведет в рай, ведет туда, где издавна жили фейри… 
Энгус уставился в окно автомобиля. Торран скрылся за мысом. Он думал о Лидии  – и о Саре, которые остались вдвоем в доме. Сара и… Лидия. Чтобы всем было хорошо, пришлось согласиться, что это Лидия. Он сделал сознательный выбор. Как же досталось его дочери с разбитой душой и изрезанными руками! И от жизни, и от смерти, и от Энгуса.
И от собственной матери.
Машина прогрохотала по «техасским воротам», они пересекали полуостров Слейт с востока на запад, направляясь в Токавейг. Узкая дорога вилась сквозь однообразные вересковые пустоши. Там и сям виднелись озерца, гладь которых нарушали только чайки-моевки. Но это еще не красота, скоро покажется Лох-Эйсорт…
– Уже недалеко, за широколиственным лесом. Там дубы, орешник, ильм…
– Моей бабушке здесь нравилось, – буркнул Энгус. – Она утверждала, что там находилась священная роща, и она называлась Доре-ан-Друиден – Роща Раздора.
– Ого! Правда? Как мрачно! Бесценные сведения. Нет, приятель, я серьезно, обязательно расскажи это Молли.
Почему это Джош прямо светится от радости? Энгус решил, что его друг специально так себя ведет – из-за того званого ужина. Кстати, Джош и Молли старались не напоминать о происшествии с его дочерью.
Однако сейчас придется говорить об этом.
Машина виляла между старыми корявыми деревьями и базальтовыми скалами, затем начался трудный спуск к западным берегам Слейта и к деревушке Орд.
Все осталось таким, как помнил Энгус. Прекрасный вид: бескрайние вересковые зеленые склоны, поросшие дубом и ольхой, спускались к стальной безмятежной глади Лох-Эйсорта. В водах озера отражалось великолепие Блэк-Куллинз и Ред-Куллинз.
К югу виднелся остров Соэй, а на западном горизонте – знаменитый Сгурр-Аласдер со своими каменными братьями. Их высокие снежные шапки вздымались над широким морским заливом.
У Энгуса от восхищения выступили слезы на глазах, и ему вдруг захотелось заплакать – по Лидии, по Кирсти, даже по Саре. По ним всем.
Потом они вышли из машины и спустились к промерзшему берегу. На дальнем острове кричала морская птица. Одинокая цапля, плавно взмахивая крыльями, пролетела над ними в сторону Лох-а-Глинна.
– Парень, ты вообще в порядке? – прямо спросил Джош.
– В полном.
– Просто ты словно в рот воды набрал. Ощущение такое, что ты… хочешь поговорить… ты понял, о чем я.
Энгус беспомощно пожал плечами. Если честно, то он хотел признаться другу во всем. Ему нужно избавиться от тяжкой ноши, разделив ее хоть с кем-нибудь.
Но кошмар, который вовсю развернулся на Торране и затронул его жену, дочерей и прошлое, наверное, никогда не удастся прояснить до конца.
Цапля превратилась в точку на синем небе, а затем скрылась из глаз. Энгус принял решение – в следующую минуту он начнет говорить с Джошем по душам.
Он покачал головой, поднял гальку и запустил «блином» по воде. Раз, два, три, плюх!
Энгус повернулся к Джошу и спросил:
– Так зачем ты привез меня сюда?
– Нам пригодится твой талант архитектора, – усмехнулся Джош.
– Что?
– Ты сможешь здесь что-нибудь построить?
Энгус изумленно заморгал.
– Я? Но земля принадлежит Макдональдам, Джош. Весь Токавейг и Орд, не так ли?
– Мы с Молли несколько лет назад купили участок, – улыбнулся Джош, – видишь, за колючей проволокой – поле и живая изгородь из терна?
Энгус кивнул.
– Тут где-то пол-акра или чуть больше, – уточнил Джош.
– Пол-акра крапивы и орешника. Горихвостки любят жить в орешнике, но это – обычное поле.
– Мы достали разрешение на строительство. На той неделе.
– Серьезно? – удивился Энгус.
– Да, дружище. Мы с Молли мечтаем о новеньком коттедже с пятью спальнями, и мы будем по-настоящему рады, если чертежами и стройкой займешься именно ты. Местный совет хочет, чтобы здесь возвели нечто стильное и красивое – дом, который впишется в пейзаж и потянет на архитектурную премию.
Энгус взглянул на поле, спускавшееся к покрытому ракушечным песком берегу. Его мысли сразу же заработали в нужном направлении. Во-первых, надо выровнять часть поля, приблизительно половину. Во-вторых, надо выбрать натуральные материалы: камень, дерево. Сталь и шифер тоже подойдут. Коттедж должен быть светлым, значит, окна будут от пола до потолка. Застекленная анфилада создаст особый эффект, и дом как будто зависнет в этом бескрайнем пространстве, не до конца растворившись в воздухе, в море и в небе. А по ночам он станет светиться.
– Гас?
– Конфетку можно сделать.
– Ха! – ухмыльнулся Джош. – То есть ты в деле? Молоток! Мы с Молли придумали – будем его сдавать, зимой – художникам, а летом – отпускникам.
– Деньги-то у вас имеются?
– Все у нас есть! Молли досталась в наследство от бабушки кругленькая сумма. Здорово, что я женился! – Джош хохотнул. – Ладно, поехали ко мне, я покажу тебе бумаги.
Ошеломленный Энгус сел в машину. Он раздумывал – может, Джош и Молли решили таким образом помочь им с Сарой бороться с невзгодами. Если так, то он согласен, и его благодарность невозможно выразить словами. Шанс построить что-то интересное и сногсшибательное!
Наконец Джош припарковался у своего просторного особняка.
На огромной сияющей кухне колдовала Молли. На плите варилась голубика.
Молли угостила Энгуса свежим вареньем.
Затем они прошли в гостиную, где было панорамное – уже застекленное – окно.
Энгус старался не думать про ту ночь и принялся наблюдать за Джошем, который конфисковал у жены стол и разложил на нем документы. Разрешение на строительство. Требует вложений капитала. Мечта, которую можно воплотить в жизнь. Дом Фридлендов в Токавейге, удостоенный Шотландской архитектурной премии, построенный Энгусом Муркрофтом.
В воображении Энгуса это был даже не коттедж, а шикарный особняк.
Может, он использует камень из Кейтнесса, и отделку лиственницей, и, разумеется, солнечные батареи, а если по северному фасаду сделать все двери стеклянными и раздвижными, то дом будет открываться на залив…
Энгус практически опьянел от эйфории, чая «Ройбуш» и мечтаний. Вдруг он достиг поворотного пункта? Может, вскоре ситуация изменится и все пойдет по-другому? Когда дневной свет сменился зимним сумраком, Энгус принял решение.
Он выложит Джошу всю правду.
Или хотя бы половину.
Бумаги были убраны. Энгус надел пальто и многозначительно посмотрел на Джоша.
– Я собираюсь заглянуть в «Селки», выпить чуть-чуть. Не составишь мне компанию? Посидим, поболтаем.
Приятный запах томящейся на огне голубики заполнял все комнаты. Джош молча кивнул. Они попрощались с Молли и побрели к пабу сквозь сырые сумерки. На ходу Энгус глубоко вдохнул орнсейский воздух, насыщенный береговыми ароматами – запах корзин для ловли омаров, свежесрубленного дерева, сладковатый душок гниющей ламинарии.
– Давай сядем на улице, – сказал он. – Меньше любопытных.
Джош покосился на друга и согласился. Энгус заказал два напитка и вернулся наружу. Он водрузил стаканы на деревянный стол и уставился на маяк на Торране – его луч был ясно виден в безветренном полумраке.
Энгус глотнул виски, пытаясь набраться храбрости. Короткое молчание нарушил Джош:
– Как Лидия? Ей лучше?
Энгус дернул плечом, глотнул еще обжигающего, отдающего дымом виски и ответил:
– Вроде бы. Иногда. Но… она пока ведет себя странно.
– В смысле?
– Разговаривает с мертвой сестрой. Она думает, что Кирсти… с ней рядом.
Джош пристально взглянул на него:
– И часто?
– Да. Почти постоянно. Она это делает в школе, дома, в машине. Порой говорит нормально, но чаще общается на их близнецовом языке, и это пугает. Бывает, что она движется и жестикулирует так, словно с ней физически входит в контакт вторая близняшка. Зрелище, Джош, жутковатое…
– Господи!
– Именно поэтому я считаю, она и сорвалась тогда, в твоей гостиной. Увидела свое отражение в окне и подумала, что перед ней – призрак умершей сестры.
– Да, приятель, от такого любой бы сорвался. Мне очень жаль, – тихо произнес Джош и умолк.
Он глотнул сока и слегка наклонился вперед.
– Гас, ты и впрямь в это веришь? Что твоя дочь, в смысле, она…
– Свихнулась или действительно видит привидение? Или притворяется?
– Ну…
– Полагаю, призраками на Торране и не пахнет, – Энгус посмотрел Джошу в лицо. – Но и с ума она не сошла.
Джош задумчиво нахмурился.
– То есть, получается, делает вид, да? Но с какой стати? Зачем? Ты, конечно, если не хочешь, то и продолжать не надо. Давай сменим тему…
Энгус прикусил губу. Ему было горько и безумно хотелось выговориться. Он устал от лжи, устал обманывать близких людей. Но хватит ли ему духа сказать правду? Он не мог этого сделать и унес бы ее с собой в могилу, но сейчас он хотел избавиться от невыносимого груза.
Только он хорошенько накатит сперва.
Энгус поднял пустой стакан.
– Еще? – спросил Джош.
– Ардбег. Двойной. Но я сам заплачу. Нечего тебе на мой функциональный алкоголизм раскошеливаться, Джош. – Он сунул руку в карман джинсов за купюрой.
– Сегодня я спонсирую твою зависимость, – улыбнулся Джош.
Забрав стакан Энгуса, Джош исчез внутри паба, из-за открывшейся и тотчас же захлопнувшейся двери донеслись слабые отзвуки фолк-музыки.
С улицы паб «Селки» казался очень уютным заведением. Сейчас там собрались все местные завсегдатаи. Мужчины пьют виски и пиво «МакИвенс», радуются предстоящим выходным и тому, что можно отдохнуть, обсуждают футбол, скачки и семейку придурков – новых жителей Торрана.
Энгус опустил подбородок на скрещенные на столе руки и уставился в беспросветную мглу. Последние события его подкосили.
На пороге бара появился Джош.
– Эй! – окликнул его Джош. – Гас, очнись! Ты не в спальне.
– Да, точно, – выдавил Энгус.
Джош сел напротив, поставил на стол сок и выпивку и открыл пачку сигарет.
Энгус вскинул брови.
Джош Фридленд курит? 
– Ага. Тайный порок, – заявил Джош. – Ты моей Молли не рассказывай! Раз в неделю позволяю сигаретку, в честь уикенда. Будешь?
– Нет, спасибо.
Между ними воцарилась тишина. Рядом вздыхало холодное море, ветерок посвистывал в ветках берез.
Энгус взглянул налево – на Торран с его скромным маяком и припавшим к земле белым домиком. В сгущающемся тумане он едва различил свет в окошке кухни. Что у них сейчас творится?
Он зажмурился. Говори, Энгус.
Пора.
– Джош, ты спрашивал про Лидию?
– Да.
– Хочешь знать правду?
– Да. Но только если ты сам захочешь ее сказать.
– Ладно. Ты мне сам говорил, что делиться переживаниями всегда помогает, верно? И это помогло тебе слезть с иглы. Тебе такой способ в «Анонимных наркоманах» советовали, помнишь?
– Ага.
– Только то, что ты сейчас услышишь – моя страшная тайна, и ты не должен о ней распространяться. Никому. Вообще никому. И никогда.
Джош помрачнел.
– Заметано, дружище.
– Вот и отлично, – Энгус сделал вдох и провел рукой по щетине на подбородке.
Стол отсырел от водяных испарений с пролива. Когда Энгус начал говорить, то слова вылетали из его рта вместе с клочками пара и рассеивались в свежем вечернем воздухе.
– Сперва краткая предыстория.
– Хорошо.
– Вспомни, что Сара души не чаяла в Лидии. Лидия стала ее любимицей с первого дня жизни.
– У родителей всегда бывают любимцы, – произнес Джош. – По крайней мере, так принято считать.
– Да, но у нас особый случай. Сара действительно предпочитала Лидию – тихую, задумчивую, такую же, как и она. Лидия тоже любила читать книжки. А поскольку Сара выделяла Лидию, то Кирсти очень из-за этого нервничала. Я пытался все исправить, проводя с Кирсти больше времени, но без толку – отцовская любовь не так важна, как материнская. И никакой отец не заменит детям мать, пока они совсем маленькие.
Энгус сделал паузу. В надвигающейся тьме он не мог толком разобрать выражение лица друга, оно и к лучшему – он теперь и сам превратился в анонимного персонажа. Он как будто по-настоящему исповедуется в церкви и не видит священника.
Энгус продолжил:
– За два дня до трагедии Кирсти вполне серьезно заявила, что ненавидит свою мать. А я поступил с ней очень плохо, я ее чуть не отшлепал. Раньше у меня и мыслей подобных никогда не возникало, Джош. Но я тогда был пьян и рассвирепел. – Он покачал головой. – А Кирсти жутко расстроилась. Представь – сначала мать вечно нянчится с твоей родной сестрой, а потом еще и отец орет.
Джош затянулся сигаретой – огонек вспыхнул ярче.
– А потом был тот случай. На балконе. Сара совершенно сломалась, да и наша жизнь рассыпалась на куски, и с тех пор все хуже и хуже… А полгода назад… – Энгус для храбрости отхлебнул виски. – Полгода назад моя выжившая дочь явилась ко мне и сказала: «Папа, это сделала я. Я убила сестру, я ее толкнула. Потому что мама всегда любила сестру больше, чем меня, и теперь ее нет».
– Господи! – прошептал Джош.
– Да.
– Да… – повторил за ним Джош и затушил окурок каблуком.
На какое-то время повисло напряженное молчание, в конце концов Джош заговорил:
– Но, Гас, неужели… она ее убила? И ты смог ей поверить? Гас?..
– Вероятно, – ответил Энгус. – Но ей тогда исполнилось всего шесть, Джош… И понимала ли она сама, что говорит? В шесть-то лет? Но, Джош, беда в том, что ее объяснения не лишены смысла. У нее был четкий мотив: ее мать постоянно выделяла Лидию. И все факты сходились. Я имею в виду, почему Лидия разбилась насмерть, свалившись с двадцати футов? Обычно дети выживают, упав с такой высоты, а она – погибла. Почему?
– И…?
– Лидия свалилась с самого верхнего этажа. Кирсти так мне и сказала: они были… на самом верху, побежали на балкон, и Кирсти спихнула Лидию…
– Не могу себе представить.
Энгус глотнул воздуху и добавил:
– Но похоже, что она столкнула сестру с верхнего балкона. Затем, насколько я понял, она спустилась на второй этаж, чтобы посмотреть с другого балкона вниз… а тут пришла Сара, и Кирсти начала кричать: «Лютик упала!» Думаю, я восстановил все события. Кирсти убила свою сестру. И она не одна такая, прецеденты были. Я читал всякие научные книги, вот что пишут: между однояйцевыми близнецами возможно интенсивное соперничество. Вплоть до убийства.
– Но, Гас, – спросил Джош, – отчего же у нее изменилась идентичность?
Энгус едва разглядел лицо друга в слабом свете, льющемся из окон паба.
– Когда Кирсти сделала свое признание, я испугался. Реально. Кирсти собиралась сказать все матери, и друзьям, и учителям, и соседям… А состояние ее мамочки тогда отличалось крайней нестабильностью, и ей нельзя было такое слышать. А еще Кирсти собиралась идти сдаваться в полицию – настолько ей было горько и стыдно. Моя дочь сломалась. А я запаниковал.
– Почему?
– А что будет, если на шестилетнего ребенка повесят обвинение в убийстве? Что тогда предпринимает полиция? Будут ли они что-нибудь делать с ребенком? Или сразу – все по-взрослому? Начнут ли расследование? Полагаю, что да. А против нее – неопровержимые улики. Поэтому я был вынужден проявить хитрость, чтобы она молчала. Я постарался успокоить Кирсти, постараться разуверить ее в содеянном.
– И…?
– Короче, я сделал все, что мог. Велел ей перестать винить себя. Сказал, что не надо мне ничего говорить, и я не хочу об этом слышать. Дескать, никому даже не стоит об этом знать. И еще я говорил ей, что Лидия на самом деле не умерла.
– Чего?
– Я ей объяснил, что когда люди умирают, они попадают в рай, но какая-то их частичка навсегда остается с нами. Мол, Лидия в больнице очнулась, а значит, она тогда возвратилась ненадолго. Я дал ей любимую игрушку Лидии – будешь смотреть, играть и вспоминать сестренку, и она все время будет жить! Я ей сказал, что близнецы – уникальны, и они не умирают, потому что они – как один человек… И если кто-то из пары жив, то, конечно, живы оба. Я размыл ее самоидентификацию – внушал ей, что с ней, с Кирсти, всегда останется Лидия – ведь они близняшки, и теперь-то она сможет запросто жить за двоих. И еще я просил ее хранить все в секрете, поскольку это – наша общая тайна, и она должна помалкивать. – Энгус откинулся на стуле. – Джош, я дико испугался, что она выложит первому встречному правду, и наша семья распадется – раз и навсегда.
Энгус взглянул в темноту – туда, где вырисовывался силуэт друга, и произнес:
– Вообрази такую картину: моя дочь идет к маме, к деду, к бабушке, к учителям, друзьям… и говорит: «Помогите мне, я убийца, я убила родную сестру». И нам всем крышка. Беду с Лидией мы пережили, но этого явно не сможем. Никак. Клянусь.
Дверь паба внезапно распахнулась, кто-то подвыпивший спустился с крыльца и растворился в ночи.
Джош подождал немного и уточнил:
– То есть, ты ее запутал, сказав ей, что она – и Кирсти, и Лидия. И теперь она думает, что она Лидия.
– Да. Тогда мне нужно было ее отвлечь. Мой план сработал, но потом путаница в ее голове снова проявилась, и самым чудовищным образом – она решила, что она Лидия.
– Но она – Кирсти?
– Да.
– А крик?
– Да просто крик. Он ничего не доказывает.
– А собака? Бини?
– Если один из близнецов погиб, то животные начинают общаться с другим близнецом уже не так, как раньше. Они хотят их защитить, словно чувствуют опасность. Когда это случилось, пес был с близнецами. И с тех пор его поведение напрочь изменилось. Все, конечно, похоже на бред сумасшедшего, но это не так.
– То есть, на самом деле Лидия – вовсе не Лидия, а Кирсти.
– Да.
– Ну, ты даешь! – вырвалось у Джоша. – Тебе известно, что это ложь, но ты все равно продолжаешь притворяться? Ты даже позволил своей жене устроить похороны Кирсти! – его голос резко прозвучал в морозном воздухе. – Гас, ответь мне честно, как ты живешь? Это же кошмар наяву!
– Как я живу? – переспросил Энгус. – Да мне ничего другого не остается! Я никому не могу правду сказать – только тебе! Если я даже намекну Саре, у нее моментально съедет крыша – и к чему это приведет? Она возненавидит свою – теперь уже единственную дочь! А почему бы не поиграть в Лидию, если нам всем от этого лучше? Пусть мама получит свою любимицу обратно. Сейчас хотя бы, – Энгус обреченно вздохнул. – Кстати, я кое-что забыл – в последние дни я иногда сам всерьез думаю, что это Лидия. Девочка ведет себя прямо как Лидия. Иногда такое случается с близнецами, когда кто-то из них погибает. А теперь догадайся, в чем фишка, Джош? Пойми меня! Как мне жить, если одна моя дочь, возможно, убила другую? Но я не знаю, как все было на самом деле. Ничего еще окончательно не выяснено.
– Но Кирсти еще здесь. Внутри личности Лидии.
– Да.
– Закрыта внутри Лидии и ломится, чтобы ее услышали снаружи.
– Да.
– Просто катастрофа, – подытожил Джош.
Энгус кивнул. Он чувствовал себя опустошенным и донельзя измотанным. Но одновременно с этим на него снизошло облегчение. Он поделился своим горем, и ему стало лучше. Проблемы семьи Муркрофт не исчезли, и оставалась еще глубоко запрятанная правда – его собственная вина, соучастие Сары и ее ответственность за происшедшее. Вещи, которых он не мог рассказать абсолютно никому.
За проливом моргнул маяк. Энгус подумал о своей неполной разбитой семье в белом домике на острове Торран. Его желание отомстить никуда не делось. Его ребенок умер, и осознание несправедливости сжигало Энгуса изнутри.

16

Пятница, вот-вот пойдет снег, я еду в школу «Кайлердейл» забрать Лидию после уроков. Я хочу помочь дочери. Ей нужны друзья, иначе она пропадет. Она должна надеяться на лучшее будущее, ей необходимо общаться с нормальными живыми людьми, а не с призраками.
Я смотрю на воды Слейта позади каменных домов. Ветер гонит серые волны, и все выглядит настолько угрюмым, грубым и жестким, что раскрашенные яркие качели и деревянные фигурки зверей на детской площадке кажутся нелепыми сюрреалистическими пришельцами из бессмысленно-счастливого мира.
Молодая женщина с бледным лицом стоит у школьных ворот и глядит на стеклянные двери и объявления, где написано «Shleite» и «Sgoil». Я ее узнаю, это «мама Эмили», как однажды сказала Лидия. Ее зовут Джулия Дюрран.
Эмили Дюрран тоже новенькая. Она из Англии и, похоже, единственный ребенок, с кем Лидия недавно разговаривала. По крайней мере, Лидия упоминала ее имя несколько раз, когда я очень аккуратно, якобы невзначай, а на самом деле разрываясь от тревоги, спрашивала: «Ну, как сегодня в школе?»
Я не уверена, хорошо ли Эмили относится к Лидии. Скорее всего, вряд ли. Я во всем сомневаюсь, но понимаю, что никто из детей не любит Лидию. Ее считают странной и чудной.
Но у меня нет иного выбора, поэтому я преодолеваю застенчивость, прячу ее где-то на задворках подсознания и подхожу к Джулии Дюрран. На ней – симпатичное розовое пальто и угги, ее худое лицо мрачнеет, прежде чем я открываю рот.
– Здравствуйте, я Сара Муркрофт.
– Здравствуйте.
– Мать Лидии Муркрофт.
– Ах, да, точно. Простите.
– Я подумала, что ваша дочка может приехать к нам завтра поиграть вместе с Лидией. Мы живем на острове Торран, в доме смотрителя маяка. Она погостит у нас часика четыре. Давайте, мы где-нибудь в одиннадцать утра встретим Эмили, если вы не против…
– Ну…
Она удивлена, если не испугана, и нельзя ее за это винить. Но мне следует надавить на нее – я не могу допустить, чтобы продолжалось все более и более безумное одиночество Лидии. Я вынуждена быть грубой, агрессивной, наглой матерью.
– Лидия, если честно, скучает, и мы действительно были бы рады, если бы Эмили и Лидия подружились. Значит, в одиннадцать… Хорошо? Или у вас другие планы? Мы тогда перенесем время, это будет просто здорово.
– Мы… у нас…
Она явно хочет сказать «нет», но колеблется, потому что я буквально припираю ее к стене. Мне жаль бедную женщину, столкнувшуюся со мной у школьных ворот, но мне надо добиться своего. И я пытаюсь. Изо всех сил.
– Конечно, Лидия до сих пор потрясена после… той трагедии. Вы, наверное, в курсе, у нее умерла сестра, близнец, она погибла… и Лидии трудно к этому привыкнуть, поэтому было бы замечательно, если бы они с Эмили поиграли.
И что теперь ответит Джулия Дюрран? Мне наплевать, что ваша дочь потеряла сестру. Мне наплевать на ваше материнское горе и на то, что у вас трудный и одинокий ребенок .
Она как-то мнется. Я действую ей на нервы, но, может, ей меня и жалко. И что выйдет из моей затеи?
Внезапно она соглашается.
– Ладно, – произносит она, изобразив неубедительную улыбку. – Вы ведь знаете, где мы живем? На горе, прямо возле почты.
– Отлично, – я отвечаю ей такой же фальшивой улыбкой. – Лидия будет счастлива. Энгус, мой муж, заедет за Эмили в одиннадцать, а в три, пока не стемнело, привезет ее обратно. Чудесно, огромное вам спасибо!
Мы обе поворачиваемся к стеклянным дверям, откуда начинают выбегать дети. Как всегда, Лидия появляется на крыльце последней, она бредет вялой походкой, в то время как радостно вопящие одноклассники расходятся в разные стороны.
Я внимательно смотрю на дочь. Хорошо хоть, что ее шрамы на руках не так уж плохо выглядят.
Я вздыхаю. Какая же я, однако, оптимистка, везде ищу плюсы – «шрамы не так уж плохо выглядят».
– Привет.
Я обнимаю ее одной рукой и веду к машине.
– Ну, как сегодня было в школе?
– Ничего.
– Что-что?
– Ма, я хочу домой.
– Конечно, милая.
Я поворачиваю ключ зажигания.
– Муми-тролль, у меня для тебя классные новости.
Я поглядываю в зеркало заднего обзора и вижу, что Лидия наблюдает за мной. В ее глазах надежда борется с недоверием. Мне ее так жалко, что слова застревают в горле, но я говорю:
– Завтра к тебе в гости приедет Эмили.
Лидия молча впитывает эту новость, ее отражение в зеркале смотрит на меня. Она моргает – в ее огромных голубых глазах мерцает слабый отсвет надежды. В полном молчании она обдумывает только что услышанное.
Выходные на острове Торран для Лидии протекают очень тяжко, хуже даже ее одиноких дней в школе – там-то хотя бы с ней рядом присутствуют другие дети, пусть они не общаются и не играют с ней, но она посещает уроки, и с ней контактируют учителя.
А на Торране есть только я. И Энгус. Да еще небо, облака, тявкающие тюлени и лебеди-кликуны, что тянутся на юг подальше от арктических холодов. Я люблю Торран – и хочу, чтобы нам всем там нравилось, – а значит, мне нужно, чтобы остров пришелся по душе и Лидии.
Ей необходима дружеская компания.
Может, моя идея сработает?
В конце концов Лидия говорит:
– Правда?
– Да.
– Кто-то приедет со мной играть? Со мной?
– Да, дорогая. С тобой. Ее мама у меня интересовалась, можно ли Эмили тебя навестить. Разве не здорово?
Дочь пристально смотрит на меня и неожиданно расплывается в широкой улыбке. Такой улыбки у нее не появлялось уже много недель, если не месяцев. Она пытается спрятать радость, от которой неловко ей самой. А меня ее смущение восхищает. Но мне страшно. Что, если все покатится кувырком, ведь у Лидии такие большие ожидания на этот счет. Но нужно довести дело до ума.
Я пытаюсь умерить ее пыл, но мне нелегко. За ужином она постоянно спрашивает меня, во сколько приедет Эмили и может ли она быть здесь пораньше, что жутко злит Энгуса. Но Энгус с некоторых пор всегда раздражен или держится отстраненно. Его настроение напоминает мне остров Торран во время ливня – мой муж рядом с нами, но в деталях ничего не разглядеть.
С того званого ужина мы с ним еще сильнее отдалились друг от друга, и я вообще не понимаю, что у него в голове. Зато он тоже не знает, о чем в действительности думаю я. Когда мы занимаемся хозяйством, то общаемся в основном жестами и односложными фразами, будто используем чужой язык, который только начали учить.
Может, это оттого, что мы в одиночку настрадались и выгорели эмоционально, а теперь окончательно отдалились. А может, оттого, что я боюсь его почти не скрываемой ярости: на весь мир, на дом, на жизнь и, вероятно, на меня. Но странно то, что я еще хочу его, несмотря на то что наши отношения кажутся разбитыми и поломанными.
Или мы еще способны восстать из пепла?
Но у меня нет сил на то, чтобы строить отношения с мужем заново, все мои мысли сейчас только о дочери.
В итоге я в девять вечера укладываю Лидию в постель. Я безумно устала от ее расспросов и болтовни. Скоро я сама отправлюсь спать.
Лидия будит меня в половине восьмого утра. Она стоит в спальне в легонькой пижаме, ее возбужденное личико раскраснелось.
– Мам, где Эмили?
Я со стоном просыпаюсь. Энгус на другой стороне кровати не открывает глаз и не шевелится.
– А? Что?
– Эмили! Где она? Моя новая подруга. Мама, ты говорила, что она приедет!
Я рывком ставлю ноги на пол и зеваю так, что у меня щелкает челюсть.
– Мама?
– Дорогая, она приедет, но не сейчас.
– А когда она приедет, мама? Когда?
– Господи! Скоро, Лидия! Давай-ка позавтракай.
Я натягиваю халат и плетусь на кухню. От того, что я вижу, меня чуть не выворачивает наизнанку. Дохлая полевка утонула в банке с маслом, из ее тельца вытекает черная кровь и расходится в густой жидкости причудливыми узорами.
Такова жизнь на Торране.
Откуда берутся эти мерзкие грызуны? Крысы, землеройки, мыши – бесчисленные и бессовестные. Содрогаясь от отвращения, я открываю дверь и выкидываю масло вместе с трупиком на морозный пляж – пусть прилив его унесет. Вернувшись в дом, я думаю о первом дне Совместных Игр. Внезапно до меня доходит, что я молюсь, хотя совершенно не верю в Бога.
«Боже, пожалуйста, пусть все пройдет хорошо, пусть сработает. Пожалуйста, Боже, я в тебя поверю, если ты это сделаешь».
И вот Эмили здесь.
Время – половина двенадцатого, я замираю у кухонной двери, а из-за Салмадейра выплывает на лодке Энгус. Справа от него – Эмили Дюрран. Даже на расстоянии я вижу по ее осанке, насколько сильно она насторожена.
Лидия не пошла в лодку – она хочет встретить Эмили на острове.
Мы с Лидией спускаемся на пляж к маяку. Моя дочь безудержно прыгает в своих синих резиновых сапогах. День сегодня туманный, но хотя бы дождь не идет – значит, девочки смогут исследовать приливные лужи, трогать окаменелости на валунах, искать на берегу тамошние несметные сокровища – пластиковые бутылки от воды «Нестле», ящики из-под рыбы из Питерхеда и Лоссимута, сброшенные оленьи рога, принесенные приливом с острова Джура.
– Здравствуй, Эмили! – кричу я.
Веснушчатая рыжая девчушка отвечает мне робким взглядом, пока Энгус помогает ей выбраться из лодки. Лидия смотрит на Эмили так, будто она знаменитость. Лидия изумлена, удивлена, поражена до глубины души… еще бы – у нее настоящая новая подружка! Приехала к ней на остров! На Эмили черная курточка с капюшоном и черные же резиновые сапоги.
– Лидия, поздоровайся с Эмили.
– Привет-Эмили-спасибо-что-приехала-спасибо-спасибо! – моя дочь выпаливает все единым духом, подбегает к Эмили и обнимает ее.
Она явно перегнула палку, потому что Эмили Дюрран хмурится и интенсивно отпихивает Лидию. Я быстро вмешиваюсь, разнимаю девочек, беру их за руки и с энтузиазмом говорю:
– Как славно! Пойдемте в дом. Хотите апельсинового сока и печенья? А потом ты, Лидия, сможешь показать Эмили остров и твои любимые лужицы!
– Да! – восклицает Лидия. – Эмили, давай посмотрим на все наши приливные лужи!
Эмили без улыбки пожимает плечами. Мы направляемся к дому, когда она наконец говорит:
– Хорошо.
Я чувствую симпатию к маленькой Эмили: она вовсе не жестокая, не холодная, она просто не знакома с моей дочерью, и ее принудили к совместному времяпрепровождению, что поделаешь, девочка не могла поступить по-другому. Я всего лишь надеюсь, что внутренняя доброта и застенчивое обаяние Лидии – моей прекрасной любимой доченьки, такой нежной и забавной, когда ее по-настоящему знаешь, – сделают всю черную работу и сформируют крепкие дружеские связи.
В дом входит Энгус и одаривает меня мрачным взглядом. Похоже, муж винит меня за возможный провал моей затеи. Я игнорирую его и кормлю девочек печеньем с соком. Затем застегиваю им курточки, теперь можно отправить их играть на камни и пляжи. Я пытаюсь вести себя непринужденно, дескать, мы-проделываем-подобное-каждый-день.
– Спасибо, мамочка!
Лидия дрожит от счастья, когда я застегиваю молнию. Как она возбуждена мыслями о новой подруге!.. Эмили, наоборот, стоит молча с обиженной физиономией, но старается вести себя учтиво, насколько это возможно в семь лет, то есть – не очень-то вежливо. Она вяло и для проформы бурчит «спасибо» и медленно волочит ноги из кухни, совершенно не поспевая за моей непривычно шумной дочерью.
– Знаешь, Эмили, там есть крабовые панцири, и мидии, и тюлени, я тебе их обязательно покажу! Можно, Эмили?
Мне больно слышать молящие нотки в ее голосе. Я закрываю дверь и сосредотачиваюсь. Пусть все пройдет нормально! Но мне не следует ждать от визита Эмили слишком многого.
Энгус заглядывает в кухню и целует меня в щеку, его щетина колючая, она не кажется мне сексуальной.
– Я поеду в Токавейг, встречусь с Джошем на его участке, – говорит он. – Мне с утра надо в Портри, в производственный отдел, наверняка на ночь задержусь.
– Ладно.
Я подавляю зависть. Он едет делать что-то полезное, а мне нужно присматривать за Лидией.
– Но я вернусь, чтобы забрать Эмили.
– Ладно.
– Часа в три.
Я опять ловлю себя на том, что наши разговоры сводятся к нескольким темам: «Куда ты собираешься?», «Зачем я туда еду?», «Кто возьмет лодку?», «Кто отправится вечером в магазин?» Возможно, это оттого, что мы боимся говорить о серьезных вещах – о том, что случилось с Лидией. Вероятно, мы оба считаем, что если об этом даже не упоминать вслух, то проблема улетучится, растает как ранний снег на склонах Лагар Бэня.
Энгус распахивает дверь и плетется на пляж возле маяка. Я делаю вид, что даже не пытаюсь  подглядывать за Лидией и Эмили, хотя я занята именно слежкой за девочками. Я хочу быть матерью, которая не вмешивается в детские игры и позволяет своей дочери свободно носиться с подружкой по острову, где никто им не навредит, но вместе с этим я еще и беспокойная клуша. Я тревожусь за дочь, у которой нет друзей, и беспокойство разрывает меня на куски.
Я слышу затихающий звук лодочного мотора, Энгус исчезает за Салмадейром. Примерно минуту я стою у кухонного окна, наблюдая за кроншнепом, который сидит около бельевой веревки. Он расклевывает улитку-литорину, разбрасывая водоросли, скачет на одной ноге по скользким камням, сердито хлопает крыльями, когда на них попадает вода, и громко кричит.
Лидия.
Моя дочь здесь, на берегу – неподалеку от приливной дамбы. Она что-то разглядывает в неподвижной луже. Где Эмили?
Мне пора вмешаться.
Я застегиваю ветровку и быстро спускаюсь по заросшей травой дорожке вниз – к песку и гальке.
– Лидия, а где твоя подружка?
Мой голос до нелепого спокоен.
Лидия раскапывает палкой что-то в песке. Ее сапожки – серые от грязи и зеленые от водорослей, а ее мягкие светлые волосы растрепались и придают ей диковатый, если не свирепый вид. Капюшон спущен с головы. Дитя-островитянка.
– Лидия?
Она смотрит на меня снизу вверх со смешанным выражением вины и печали.
– Мам, Эмили не хотела играть, во что я хочу. Она решила посмотреть маяк, а он ужасно скучный. Вот я и пошла сюда.
Теперь я боюсь, что она может остаться в полном одиночестве. Бедняжка успела забыть, что такое общаться, что такое делиться и дружить.
– Лидия, нельзя всегда  делать только то, что хочешь ты. Иногда надо делать и то, чего хотят друзья. Где она?
Молчание.
– Где она?
У меня к горлу подкатывает ком.
– Дорогая, где Эмили?
– Я тебе сказала! На маяке! – Лидия топает ножкой. Якобы злится. Но я-то вижу надежду пополам с болью в ее глазах.
– Тогда нам нужно ее найти. Думаю, вам надо заняться чем-нибудь, что понравится вам обеим.
Я беру испуганную дочь за руку и тащу ее вверх, к дорожке. Шагая в ногу, мы направляемся к маяку, где действительно находится Эмили Дюрран. Ей все это сильно надоело – дальше некуда. Она устала и замерзла.
Эмили стоит у ограды маяка, засунув руки в карманы куртки.
– Миссис Муркрофт, можно я поеду домой? – спрашивает она скучным голосом. – Я бы поиграла с друзьями в деревне.
Я смотрю на мою дочь.
Лидия потрясена небрежными словами Эмили до глубины души. Слезы вот-вот польются из ее синих глаз.
Но Эмили, по крайней мере, сказала правду: Лидия не входит в число ее друзей, и вряд ли когда-нибудь ей будет предоставлена подобная привилегия.
Во мне разгорается материнский гнев и судорожное желание защитить Лидию, но я как-то справляюсь с приступом, иначе бы я залепила другой девчонке пощечину:
– Девочки, давайте пускать блинчики!
– Но я хочу домой,  – Эмили надувает губы.
– Попозже, Эмили, милая. А сейчас мы будет по-настоящему веселиться! Идем за маяк пускать блинчики!
Это одна из любимых забав Лидии – пускать по поверхности воды плоские камушки. Волн там нет – их гасят базальтовые и гранитные блоки, лежащие под знаменитым маяком Стивенсона.
Лидия обожает пускать блинчики вместе с отцом.
Эмили тяжко вздыхает, и Лидия говорит:
– Эмили, пожалуйста! Мы вместе поиграем, я тебя всему научу. Пожалуйста!
– Ох, ладно.
Втроем мы целеустремленно спускаемся к ровной водной глади у базальтовых блоков. Мы вынуждены карабкаться, перешагивая через ламинарию, и аккуратно ступать по корке гниющих водорослей. Эмили морщит нос.
Мы оказываемся на крошечном пляже. Лидия находит гальку и демонстрирует ее Эмили:
– Смотри, тебе нужен круглый камень, и его надо кинуть, чтобы он отскакивал от воды.
Эмили кивает. Блинчики ее не интересуют. Лидия откидывается назад и бросает камушек. Он трижды жизнерадостно подскакивает на воде, и Лидия говорит:
– А теперь ты, Эмили. Твоя очередь!
Эмили не движется, и Лидия пытается снова:
– Эмили, хочешь я найду камень, чтобы ты кинула? Можно?
Я беспомощно смотрю на Лидию. Моя дочь старательно смотрит себе под ноги. Когда она находит камушек нужной формы, то отдает его Эмили. Та глядит на меня, потом на море и с равнодушным видом кидает гальку. Блинчик, равнодушно булькнув, тонет. Эмили засовывает руки в карманы.
Лидию раздирает отчаяние. Пока я гадаю, что мне делать, моя дочь говорит:
– А представь, если бы все люди в мире выстроились бы в очередь, чтобы посмотреть на гусеницу.
Эмили молчит. Моя дочь продолжает:
– Представь, если бы они все так сделали, то для них нужно было бы огромное кафе, но там некому было бы готовить, потому что все стояли бы в очереди!
Вот очередная из ее безумных идей, полет детской фантазии. Обычно они обсуждали такие вещи с Кирсти, радостно вереща и ныряя в дебри абсурда.
Но Эмили вновь пожимает плечами и качает головой.
– А теперь мне можно домой? – обращается она ко мне.
Эмили Дюрран ни в чем не виновата, но мне хочется ей врезать.
Я почти распрощалась со своей идеей. Сейчас я позвоню Энгусу, чтобы приезжал и забирал Эмили, или переведу ее через грязевые поля, когда спадет прилив, а это будет не раньше чем через час. Но Лидия опережает меня.
– Эмили, давай сыграем на большом телефоне в «Сердитую бабулю»? – предлагает она.
Это меняет все. Эмили Дюрран навострила уши. «Большой телефон» – это айпад, который мы купили, пока у нас были деньги.
– На нашем айпаде куча всяких развлечений! – встреваю я.
Эмили Дюрран хмурится, но уже по-хорошему. Она смущается, но мы ее заинтриговали.
– Папа не позволяет нам играть в компьютерные игры, – признается она. – Он говорит, что они плохо на нас влияют. А здесь мне в них поиграть можно?
– ДА! – заявляю я. – Конечно, милая. – Мне без разницы, что Дюрраны будут злиться, мне необходимо возвести между Лидией и Эмили шаткий мостик. – Девочки, марш в дом! Порежетесь на айпаде в «Бабулю», а я приготовлю вам поесть. Как вам такая идея?
Это срабатывает. Эмили Дюрран проявляет неподдельную пылкость. В итоге мы втроем лезем обратно наверх и вприпрыжку бежим в дом. Я усаживаю девочек в гостиной, где гудит пламя в камине и мерцает экран айпада. Эмили загружает игру и даже хихикает. Лидия показывает ей, как надо пройти первый уровень, чтобы Сердитая Бабуля не врезалась в стекло. Лидия без ума от Бабули.
Девочки утыкаются в экран. Они улыбаются, а вскоре уже смеются – как подруги, как сестры, как Лидия и Кирсти. Я возношу к небу короткую молитву, исполненную благодарности, и тихо – в порядке эксперимента – покидаю гостиную. Мое сердце поет от счастья. Я иду на кухню – собираюсь сделать пасту с мясным соусом. Детям нравится паста с мясным соусом.
Я слышу, как они хохочут и болтают. Меня охватывает облегчение. Однако накануне я представляла себе совершенно другое: как две маленькие девочки с визгом носятся по нашему острову, ищут скользкие ракушки, тычут пальцами в тюленей, приплывших с Кинлоха. Вместо этого девочки заперлись в доме и согнулись в три погибели над айпадом. Такое может быть и в Лондоне, и вообще где угодно. Ну и пусть: Лидия и Эмили все же как-то поладили. Вдруг из этого вырастет нечто большее?
Минуты протекают в безмятежной задумчивости. Я откидываю макароны на дуршлаг, варю соус и смотрю в окно на Орнсейскую бухту и на горы над Камускроссом. Сегодня Торран и Орнсей не так красивы, но впечатляют. Эти места всегда впечатляют. Приятный стальной оттенок неба и моря, кирпичный цвет у засохшего папоротника. Трубный голос лебедей-кликунов.
И детский крик.
Что?
Это Эмили. И она визжит.
Отчаянно.
Я чуть не приросла к месту от переполняющего меня страха. Я не хочу знать, что там творится, и мое «не хочу» сковывает меня. Нет. Только не здесь. Пожалуйста, нет. 
Рефлексы побеждают, и я бегу в гостиную. Комната пуста. Крик доносится из нашей с Энгусом спальни, где стоит «адмиральская кровать». Я мчусь в спальню – в углу стоит Эмили. Она истерично всхлипывает и вопит на Лидию:
– Это она! Она! Она!
Лидия сидит на кровати и тоже плачет, но по-другому. Беспомощно и молча. Безмолвные слезы дочери доводят меня до ручки.
– Девочки, что происходит?!
Эмили воет, как зверь, и выбегает мимо меня из комнаты. Я пытаюсь поймать ее, но она не дается мне в руки. Что мне делать? Я не могу позволить ей убежать на берег или на скалы. Сейчас она может запросто упасть, да мало ли что с ней случится!
Я нагоняю Эмили на кухне и притискиваю ее в угол. Она бьется возле холодильника, дрожит, рыдает и вопит:
– Это она! Она говорила! С зеркалом! С зеркалом!
– Эмили, прошу тебя, успокойся, это только… – лепечу я.
Эмили кричит мне в лицо:
– Отвезите меня домой! К маме! Хочу домой!
– Ма-ма…
Я оборачиваюсь.
Лидия с несчастным видом показывается на пороге, на ней розовые носочки и джинсы.
– Мамочка, прости, – говорит она. – Я… я сказала, что Кирсти тоже хочет поиграть… и все.
Слова Лидии провоцируют Эмили кричать еще громче. Она с ужасом таращится на мою дочь и пятится назад, опустив голову.
– Заберите меня домой! Пожа-а-а-луйста-а, увезите меня отсюда! Уберите ее отсюда! Уберите их от меня-а-а! – нескладно кричит она.

17

Энгус не заставил себя долго ждать. Мне повезло. Он был в Орде, где хорошо ловится сигнал телефона. Спустя полчаса он выплыл на моторке из-за Салмадейра.
За это время я успокоила Эмили Дюрран. Она до сих пор дрожит, но не плачет. Я угостила ее кокосом и печеньем и не подпускала к ней Лидию.
Теперь мне придется не подпускать других детей к моей дочери. 
Лидия сидит на софе в гостиной, сжавшись и опустив плечи. Она притворяется, что читает. Она выглядит чудовищно одинокой и виноватой, как будто она провалила какое-то очень важное испытание.
Хуже всего, что именно так и есть.
Не знаю, подружится ли она когда-нибудь с кем-нибудь в школе. Что же она сделала – и почему довела Эмили до истерического припадка? Болтала на близнецовом языке? Общалась с умершей Кирсти в трансе? Говорила о призрачной сестре? И теперь Эмили расскажет об этом в школе, ее услышат другие дети, и Лидия окончательно сделается чокнутой с острова Торран. Безумным ребенком с голосами в голове.
А Дюрраны меня возненавидят за многое сразу – я разрешила их дочке играть в «Сердитую бабулю» и вдобавок та заявилась домой напуганная и несчастная.
Мы обречены. Может, переезд сюда оказался трагической ошибкой?
– А где она? – спрашивает Энгус, распахивая дверь кухни и взглянув на Эмили, стоящую в самом дальнем углу. – Где Лидия?
– Она в гостиной, – шепотом отвечаю я. – Думаю, она в порядке.
– Хм, – он пристально смотрит на меня.
«Совместные игры» с треском провалились. Я потерпела фиаско. Мой план пошел наперекосяк самым жутким образом.
– Энгус, пожалуйста, отвези Эмили домой.
– Сейчас.
Он подходит к Эмили, резко хватает ее за руку и выводит наружу – где угасает свет дня. Я даю ему рюкзачок Эмили с ее игрушками. Они вдвоем уныло бредут к лодке, и я слышу рокот мотора. Я поворачиваюсь и тоскливо иду в домик смотрителя маяка.
Здесь только я и Лидия.
Я заглядываю в дверь гостиной – она все еще там, якобы читает.
– Дорогая…
Она даже не поднимает голову. Ее личико залито слезами. В доме так тихо, лишь поют торжественную песнь волны и ветер да трещит голодное пламя. Жаль, что у нас нет телевизора. Было бы у нас несколько телевизоров, одного маловато! Жаль, что мы не в Лондоне. Неужели я действительно хочу вернуться в Лондон? Странно, но это так.
Но мы не можем. Мы здесь, как в ловушке. На острове.
Мы еле сводим концы с концами. Я вообще сижу без гроша. Мы вложили все свои сбережения в Торран, и нам едва хватило денег на основные работы по приведению жилища в порядок, а ремонт только-только начат! Дом пока – наполовину каркас, и если мы его продадим, то ничего не выручим, а, напротив, понесем убытки и разоримся.
Ночь проходит в зловещей тишине, воскресенье – в безразличии и подавленности. Наша дочь слоняется по комнате. Я чувствую, что если попытаюсь с ней поговорить, то сделаю только хуже. От Энгуса тоже нет никакой помощи – утром в понедельник он почти не говорит со мной, в каждом его движении сквозит неприкрытая злоба. За завтраком он сжимает кулаки, похоже, что он вот-вот меня ударит.
Я начинаю по-настоящему бояться его ярости – в душе Энгуса спрятаны насилие и жестокость. Энгус ударил своего начальника. И отец Энгуса, когда напивался, избивал до полусмерти его мать. А разве Энгус другой? Он часто пьет и вечно сердится. Вряд ли у него поднимется рука на Лидию, но я больше не чувствую себя в безопасности, когда он рядом. Когда он слишком близко.
Он молча встает и относит грязную посуду в раковину. Потом я позволяю ему отвезти Лидию в «Кайлердейл». Я не могу смотреть в лицо мамашам и папашам возле школьных ворот, особенно в лицо матери Эмили Дюрран. Не говорит ни слова и Лидия. Все молчат.
Когда я остаюсь совсем одна, то снимаю телефонную трубку и кладу рядом с аппаратом. Не хочу, чтобы меня беспокоили, мне нужно время подумать.
Потом я иду в спальню. Пять или шесть унылых часов валяюсь на кровати, разглядывая сырые пятна на потолке. Я думаю о словах моей матери. О странном поведении Кирсти перед той трагедией.
Почему Энгус тогда задержался у Имоджин допоздна?
Здесь есть  некая система. Но в чем она выражена? Такое чувство, что я смотрю на объемную картинку, мне надо лишь расслабиться, и я догадаюсь, что на самом деле нарисовано.
Чинно положив голову на руки, я медленно расфокусирую зрение и рассеянно обвожу глазами комнату. Спустя некоторое время я понимаю, что таращусь на заветный Энгусов комод. Один из немногих предметов мебели, который приехал с нами из Лондона .
Комод принадлежал ему еще до того, как мы поженились. Подарок от бабушки, старинный викторианский шотландский «сундук». Ящики в нем запираются.
А Энгус всегда пользуется ключом.
Но я знаю, где он держит ключ. Я несколько раз случайно видела, откуда он его достает. Ведь мы женаты уже десять лет, за такой долгий срок замечаешь многое.
Вот так-то.
Я подхожу и сую руку за сундук. Ключ воткнут в щель на задней стенке.
На миг я цепенею. Что я делаю?
Ключ входит в первый замок – антикварный, качественный, хорошо смазанный – и с легкостью поворачивается. Я хватаюсь за медную ручку и выдвигаю верхний ящик. В доме холодно. Я слышу чаек, носящихся в небе над Торраном, требовательные и осуждающие крики раздражают меня.
Ящик забит документами. По работе. Журналы по архитектуре, некоторые с автографами светил этой профессии: Ричард Роджерс, Ренцо Пиано и кто-то еще. Папка с резюме. Фотографии зданий. Планы и проекты.
Отпирается и выдвигается следующий ящик. Его содержимое почему-то сразу кажется мне более обещающим. Здесь книги и письма. Я беру первый попавшийся конверт и разбираю чернильный почерк в блеклом дневном свете.
Это послание от бабушки.
«Мой дорогой Энгус. Я пишу тебе с Торрана. У выдр родились детеныши! Ты непременно должен на них посмотреть, они постоянно резвятся на берегу возле маяка. Какие они милые…»
Когда я читаю письмо, то чувствую, что занимаюсь чем-то неподобающим. Я шпионю за собственным мужем! Но я не доверяю ему. Энгус нагородил столько искусной лжи – про игрушку, про изменение личности. А еще я боюсь его до безумия. И я действительно хочу знать правду. Я хочу понять, в чем система. Я откладываю конверт в сторону и тянусь за другим письмом.
Я слышу шум. Скрип половиц, точно! Вернулся Энгус? Почему так рано? Еще нет и трех часов, да и отлив. Значит, он шел прямо через грязевые поля. Но зачем?
Снова скрип. Страх пронзает меня, как внутримышечная инъекция.
Почему Кирсти испугалась Энгуса в тот день, когда умерла? Он плохо с ней обращался? Он ударил ее?
Скрип прекратился. Наверное, задняя дверь на кухне качается на петлях. Я ее толком не закрывала.
Я успокаиваюсь и ныряю во второй ящик. Письма сыплются на пол. Одно опять от его бабушки, второе от его матери, третье – от брата, написанное корявым почерком школьника. Еще я нахожу два послания насчет его папаши, они напечатаны на машинке, плюс свидетельство о смерти – его отца.
И тут – мои пальцы дрожат от непонятной тревоги – я вижу книгу.
«Анна Каренина».
Что?
Энгус не читает романов. Газеты и архитектурные журналы он просто проглатывает. Его, как и большинство мужчин, можно еще заинтересовать толстыми томами военной истории.
Но романы? Никогда.
Но зачем ему «Анна Каренина»? И почему он ее спрятал?
Я беру книгу и пролистываю страницы. На третьей странице мои пальцы леденеют.
Под заголовком чернеет краткая надпись от руки. Посвящение.
«Тогда мы… Люблю. Имми. Целую. Целую. Целую».
Острый почерк знаком мне по рождественским поздравлениям, и по поздравлениям ко дню рождения, и по остроумным язвительным открыткам каждое лето из Умбрии и с Луары. Я знаю его всю мою взрослую жизнь.
Это почерк Имоджин Эвертсен.
Моей лучшей подруги Имми.
Она подписала книгу словом «люблю». И добавила три поцелуя. Знаменитый роман о прелюбодеях?
Имоджин Эвертсен? 
Пар вырывается у меня изо рта слабым облаком – температура в спальне совсем понизилась. Мне хочется обыскать комод полностью, но я не могу.
Меня опять останавливает шум. На сей раз я не ошиблась.
В доме находится кто-то еще. Я слышу хлопок закрывшейся двери. И шаги.

18

Энгус, что ли? Вдруг он застанет меня, когда я роюсь в его вещах? Мой страх перед его гневом внезапно обретает реальную почву.
Я в спешке собираю письма и яростно заталкиваю их в ящик, отчаянно пытаясь проделывать все тихо. Впихиваю на место книгу и оборачиваюсь.
Считаю удары своего сердца.
Шаги прекратились, на кухне гремят посудой. Там явно кто-то есть, и они, без сомнения, вошли через заднюю дверь, зная, что она незаперта.
Значит, в доме находится Энгус?
Надо закрыть два ящика. Аккуратно. Первый ящик скрипнул. Очень громко. Я застыла в нерешительности, напряженная, как струна.
Опять шаги, посуда. Голос? Тонкий голосок маленькой девочки? Мог ли Энгус приехать с Лидией? Но почему он рано забрал ее из школы? А если это не Лидия, то кто?
Снова тишина. Голосов не слышно. Но когда я задвигаю второй ящик, я снова слышу звук шагов. Неторопливых и осторожных. Мне становится жутко: по полу кто-то крадется, и он, похоже, старается подобраться незаметно ко мне. Но зачем?
Тихо скрипит дверь в столовой, и я вздрагиваю. Незваный гость, кем бы он ни был, приближается именно к спальне. Ко мне. Энгус? Мне надо спешить. Я лихорадочно запираю средний ящик, теперь осталось запереть верхний, но ладони у меня покрылись потом, и ключ выскальзывает, и я отчаянно шарю рукой по половицам – за окном уже сумерки, и впотьмах я ничего толком не вижу. Где он, этот ключ? Я опускаюсь на колени, джинсами прямо в пыль, я – как квартирный вор. Что за нелепое и жалкое зрелище! Но я должна его найти!
Вот он . Отогнав панику прочь, я запираю верхний ящик, засовываю ключ в тайник, встаю, озираюсь по сторонам, поправляю рубашку и пытаюсь привести себя в порядок. Шаги приближаются прямо к спальне, и дверь распахивается.
Никого.
Я смотрю в пустой прямоугольник дверного проема, за которым виднеется холл. Плохо нарисованный шотландский танцор молча пялится на меня со стены.
– Эй!
Тишина.
– Эй, кто там?
Молчание, как стон, молчание, как истерический визг. Сейчас самая шумная штука в доме – мое сердце. Я слышу его гулкий стук.
Кто здесь? Кто играет в эту жуткую игру? Зачем они меня пугают?
Я слышала шаги, мне не показалось. Здесь кто-то есть.
– Эй, кто вы? Эй?
Ничего.
– Хватит! Энгус? Лидия? Прекратите!
Становится еще темнее – зимний день короток, особенно когда небо затянуто тучами. Почему я не включила свет? Дом погружен в полумрак. Море тяжело и устало вздыхает. Я медленно подхожу к двери и выглядываю. Меня ждет пустой холл. Я различаю очертания мебели в гостиной. Свет слишком тусклый. Меня знобит. В домике на Торране всегда холодно, но сегодня – прямо из ряда вон. Я ловлю себя на том, что меня колотит.
Я тянусь рукой к выключателю и зажигаю свет в спальне, но никчемные шестьдесят ватт мне не помогут. Лампочка – ничем не лучше желтой луны.
«Мой милый в далекие страны уплыл на своем корабле».
Поет ребенок. Из спальни Лидии.
«Мой милый сейчас за морями».
Я узнаю голос Кирсти.
Дело в том, что это любимая песенка Кирсти. Шотландская баллада, которую частенько пел ее отец.
Голосок Кирсти приглушенно и радостно журчит.
«Вернись, вернись, вернись же, мой милый, ко мне…»
Я беру себя в руки. Никакая это не Кирсти, что за глупости!
Кирсти умерла.
Вероятно, Лидия поет у себя в комнате, притворяясь Кирсти. Но как она попала домой? Почему она там? Или Энгус забрал ее домой раньше обычного? Она копирует все интонации Кирсти.
– Лидия! – кричу я и бегу к спальне.
Дверь закрыта. Я поворачиваю ручку, и в последний момент меня охватывают болезненные сомнения и животный ужас. Вдруг я войду в комнату и увижу Кирсти? В синей шапочке с помпоном. Бодрую, подвижную, веселую. Живую. Или, может, она будет лежать на кровати, вся в крови, со сломанными ребрами, умирающая – как в ту ночь в Девоне.
Окровавленное тело, поющее песенку. 
Мои грезы – мои кошмары.
Справившись с собой, я толкаю дверь и осматриваю комнату. Вижу Лидию – она еще не сняла свою толстую розовую курточку. Лидия задумчиво выглядывает из окна, смотрит на море и на темнеющий под беззвездным небом берег – в сторону Ардвасара. В комнате царит лютый холод.
– Лидия, милая, зачем?..
Она поворачивается и грустно улыбается мне. Школьная форма слишком велика ей, и моя дочь всякий раз выглядит в ней такой одинокой, что мое сердце трепещет от сочувствия и сострадания.
– Ты пела?
– Нет, Кирсти пела, – бесхитростно говорит она. – Она любит эту песню, а я играла и слушала Кирсти. А сейчас она ушла.
Я игнорирую слова Лидии. Я уже не могу вынести того, что за ними кроется – моя дочь на самом деле сходит с ума. Поэтому я просто задаю вопросы:
– Лидия, что ты здесь делаешь? – Я сверяюсь со своими часиками: еще только три, уроки как раз кончаются, и дети выбегают из школы… – Лидия, Лютик, что случилось? Как… я не понимаю… почему?
– Я ее привел домой.
Густой баритон Энгуса разрушает чары. Он стоит в дверях, высокий и зловещий.
– Мне позвонили из школы, – муж многозначительно смотрит на меня, его коричневый свитер с треугольным вырезом покрыт пылью. – Насчет Лидии. Хотели, чтобы я забрал ее оттуда.
Он окидывает взглядом спартанскую комнатку Лидии – милого игрушечного жирафа, лежащего на кровати вниз головой, книжку про Чарли и Лолу на полу.
– Господи! – восклицает он. – Ну и мороз! Нам нужно починить отопление.
Он мрачно смотрит на меня, на что-то намекая. Я слегка обнимаю Лидию, она безразлично улыбается, и мы – заботливые родители – выходим из комнаты. Мы с Энгусом закрываем за собой дверь и застываем в холле как вкопанные. Мне хочется попятиться от Энгуса назад: он очень близко, он слишком высокий, слишком мужчина.
– Мне звонила школьная секретарша, – уточняет Энгус. – До тебя они дозвониться не смогли. Сказали, что Лидия сильно грустит и вообще полностью подавлена. Эмили Дюрран отказалась находиться с ней в одном классе, а потом то же самое сказали другие ученики. Поэтому меня попросили забрать ее домой пораньше.
– Но…
– Они хотят, чтобы Лидия не посещала занятия в течение недели, – он вздыхает и скребет щетину на подбородке. Он выглядит усталым, старше своих лет. Его карие глаза буравят мое лицо. – Я пытался выведать у них правду, но они толком ничего не знают. А Лидия… она умеет молчать.
Он умолкает, и мне хватает этого, чтобы почувствовать себя оскорбленной.
У меня возникает намерение его ударить. Я не забыла про книгу. Имоджин Эвертсен?  Но первые мои мысли – о Лидии.
– Почему неделю? А потом?
– Понятия не имею, – он пожимает плечами. – Они заявили, что в школе очень важна спокойная обстановка. Короче говоря, я отвез ее из школы домой.
– Ты так тихо вошел, что я… испугалась.
– Честно, я не думал, что здесь кто-то есть. Свет нигде не горел.
Он врет. Я уверена. Он лжет мне.  Он не сводит с меня глаз. Возможно, он догадался, что я рылась в комоде. Вероятно, он сообразил, что я нашла книгу, но не придает этому значения. 
А что с Лидией? Как она должна себя сейчас ощущать?
– Мне надо поговорить с ней.
– Нет. Вряд ли она согласится…
Я отталкиваю его большую властную руку и открываю заскрипевшую дверь в комнату Лидии. Она сидит на кровати, уставившись остекленевшими глазами в книгу про Чарли и Лолу. Как и год назад. Подозреваю, что истории для самых маленьких для нее – как привычная еда: ее любишь, и вдобавок она помогает успокоиться.
Моей дочери нужно хоть что-то обнадеживающее. А в ее спальне холодно и неуютно. Холод просто кошмарный.
– Лидия, что случилось в школе?
Она молча читает.
– Дорогая, пожалуйста, не молчи. Кто-нибудь тебя обидел?
Вместо ответа я слышу шепот моря – волны разговаривают с песком и камнями.
– Лидия… – Я сажусь возле нее и прикасаюсь к ее руке. – Лидия, ответь мне, пожалуйста.
– Ничего.
Опять «ничего». И интонации точь-в-точь, как у ее матери.
– Лютик, прошу тебя.
– Ничего. – Она поднимает на меня взгляд, ее глаза горят. – Ничего! Ничего не случилось!
Я снова дотрагиваюсь до ее руки, но она реагирует с неожиданной яростью:
– Уходи!
Лидия кричит на меня. Ее симпатичное светлое личико покраснело от злости и искажено гримасой ненависти:
– Убирайся отсюда, я тебя ненавижу! Ненавижу!
– Ли…
Я тянусь к ней другой рукой, но Лидия ударяет меня – сильно и достаточно больно. Неужели она способна на такое?
– УБИРА-А-АЙСЯ-А-АА!
– Хорошо, – я встаю и повторяю: – Хорошо.
– УХОДИ-И-И!
– Сейчас, сейчас.
Я отступаю. Жалкая и побежденная – самая плохая на свете мать. Я направляюсь к двери, оставляя дочь в одиночестве. Ее всхлипывания похожи на шум моря, она причитает, как чайки над Камускроссом, и я ничегошеньки не могу поделать с ее отчаянием и тоской.
Я таращусь на закрытую мной дверь, там золотыми блестящими буквами написано «ЗДЕСЬ живет Лидия» и «Не входить». Я едва не плачу, но сдерживаюсь. Слезы мне не помогут, да и эмоции – тоже.
Мои размышления прерывает негромкий рокочущий голос:
– Я слышал.
Энгус стоит в холле в трех ярдах от меня, на пороге гостиной. В камине трещат дрова, я вижу теплые отсветы пламени.
– Эй!
Он раскинул руки в широком объятии. А я мечтаю ему врезать от всей души. Но какая-то часть меня стремится в его объятия.
Мне до сих пор хочется секса.
Если что-то происходит, мне очень  хочется секса. Думаю, это, скорее всего, секс из ревности. Из-за книжки с автографом Имоджин. Меня охватывает желание. Я хочу овладеть Энгусом, пометить его, доказать, что он – все еще мой. Как он в свое время вступал во владение мной.
И еще мне просто хочется секса. Нам его никогда не хватало.
Энгус делает шаг по направлению ко мне.
– Прими все, как есть. Ты ничего не можешь изменить, – произносит он и подходит еще ближе. – Да, ей очень тяжко, но ей станет лучше. Возможно, ей понадобится профессиональная помощь. И нам, наверное, тоже. Слушай, позвони-ка тому парню – ну, в Глазго? Как его фамилия, Келлавей?
Его руки находят мои. Я вижу, что он хочет того же, что и я.
В моем взгляде появляется нежность, я приоткрываю губы и поднимаю лицо навстречу ему. Его губы сливаются с моими. И мы целуемся, мы не целовались уже месяц, даже три.
Потом мы раздеваемся. Лихорадочно, как подростки. Я стягиваю с него свитер и отбрасываю прочь, он расстегивает кнопки на моих джинсах. Мы вваливаемся в гостиную, он хватает меня и несет на руках, и мне нравится, я хочу, чтобы он меня нес. Сделай это. Энгус Муркрофт. Трахни меня. 
И он меня трахает – классно. Вот что мне сейчас нужно. Он берет меня – прямо здесь и сейчас, как раньше. Я не нуждаюсь в прелюдиях и в прочей ерунде. Я хочу чувствовать его внутри себя, это разрешит сомнения хотя бы на несколько минут.
Он страстно целует меня. Он покусывает меня за плечи, переворачивает и снова входит в меня. Я вцепляюсь в подушку и полностью отдаюсь ощущениям.
– Сара, я люблю тебя!
– Пошел ты!
– Сара!
– Сильнее! – кричу я.
– Ах!
Он обнимает меня, прижимая мою голову к подушке, как будто собирается сломать мне шею – щелк, и все! Я оборачиваюсь, вижу сердитый блеск в его глазах и начинаю двигать бедрами – вверх, вниз, выталкивая его из меня. Я переворачиваюсь, мне жарко, мое тело блестит от пота, я вот-вот кончу. Я хватаю его руку и кладу обратно на свою тонкую шею.
– Трахай меня, как тогда Имоджин трахал!
Он ничего не говорит. Даже не моргает, его большой палец лежит как раз на моей глотке. На трахее. Он может нажать. Запросто. Но вместо этого он твердо и яростно смотрит мне в глаза, затем поднимается, толчком опрокидывает меня на спину и опять входит в меня.
– Она кончала? – спрашиваю я. – Когда ты ее трахал – она кончала? Все, как сейчас?
Но теперь-то он со мной – его сильная рука лежит на моей белой шее, я представляю, как он трахает ее – мою лучшую подругу, и я хочу его возненавидеть, и я его ненавижу. Но все-таки наступает оргазм – мой собственный – головокружительный и безудержный.
Почти одновременно со мной кончает и он – резко подается вперед, задерживает дыхание и отдувается. Выходит из меня и падает рядом. К биению двух сердец присоединяется море за окном.
– У меня никогда не было романа с Имоджин, – говорит он.

19

– У тебя в комоде книга. С ее подписью.
Мы лежим под пуховым одеялом, голые и потные, и глазеем в потолок. Там огромное сырое пятно, которое кажется гигантским в тусклом свете лампы возле кровати.
Сумерки сменились тьмой, остров освещают лишь звезды на небе.
– Ты видела? – спрашивает он.
– Книга подписана: «Люблю. Имми. Целую, целую, целую».
Он молчит.
Я поворачиваюсь, мельком взглянув на него. Он уставился вверх, его красивый профиль напоминает каменные статуи рыцарей на гробницах в церкви. Я ложусь на спину и тоже утыкаюсь взглядом в потолок.
– Она дала тебе книгу о супружеской измене. Ты никогда такого не читал. Она написала там «люблю», и поцелуи. И теперь ты утверждаешь, что ты с ней не  трахался.
– Я с ней не спал, – возражает он. – Ничего у нас с ней было.
Он делает роковую паузу, по которой мне все становится ясно, и произносит:
– Только один разок.
Холодный бриз играет полузадернутыми шторами.
Я беру себя в руки. И задаю очевидный вопрос:
– И когда, Энгус? Той ночью?
– Ночью, когда это случилось? – вскидывается он. – Господи, Сара, конечно нет!! Все, что я тебе тогда сказал, было правдой. Я заехал к ней, когда возвращался с работы. Уж поверь мне!
Я в нерешительности. Возможно, он не врет. Его слова звучат убедительно.
Но…
– Но ты признался, что у вас было.
– Это произошло позже, Сара, уже после того, как Кирсти упала, – говорит он. – Ты… ты настолько закуклилась в своем горе, ты обезумела от горя.
– А ты, похоже, нет?
– Что ты несешь! Господи, я сильно страдал, но по-своему, оттого и пил! Но к тебе и прикоснуться было нельзя, ты меня даже близко не подпускала.
Не помню я такого. Я не превратилась в недотрогу, свихнувшуюся после гибели дочери.  Но пусть лжет дальше.
– И ты в поисках крепких объятий прыгнул в кровать Имоджин – моей лучшей подруги?
– Я нуждался в утешении, а ты была недостижима. Мы с Имми всегда ладили… мы были друзьями. Помнишь, она была с нами – в самый первый вечер, когда мы познакомились?
Я не хочу на него смотреть и сверлю взглядом потолок. За окном пронзительно вопит морская птица. Мне теперь понятно, почему Имоджин Эвертсен осталась рядом со мной, когда почти все остальные друзья со временем пропали. Ей стало стыдно. Но из-за ее постоянных угрызений совести наша дружба сложилась очень непросто, и она уже никогда не будет прежней.
– Но я хочу знать, – продолжаю я. – Когда это случилось, Энгус? Когда ты с ней переспал?
Долгий вздох.
– Я… я по кускам разваливался… Все произошло примерно через месяц… Мы выпили несколько бутылок, разговаривали. Она и начала… Поцеловала меня. Инициатива принадлежала ей, точно. И я ответил… Но я остановился, Сара… сразу после первой ночи. Сказал, что хватит.
– А книга?
– Она прислала ее неделей позже. Сам не пойму, зачем.
Я погружаюсь в размышления. Значит, Энгус переложил вину на Имоджин. И что? Когда он сказал «хватит»? А может, они целую ночь совокуплялись? Или все выходные напролет? Утром они целовались и хихикали или нет? Какая вообще разница? Я отчего-то менее зла, чем думала. Я слишком индифферентная и слабо реагирую. Я боялась мужа, а теперь я его презираю. Но даже сейчас, когда я хочу, чтобы он был от меня как можно дальше, я не представляю, что буду без него делать – ведь мы же застряли на острове Торран.
Фактически он до сих пор мне нужен, хоть я и терпеть его не могу.
– Сара, я нуждался в поддержке. Мне надо было выплакаться, поверь мне. А Имоджин совсем не то подумала, и ей самой очень-очень стыдно. Честно, Сара.
– Как мило с ее стороны! Затащила моего мужа в койку и мучается угрызениями совести.
– Послушай, Сара. Я не хотел с ней мутить.
– А книжку-то зачем хранишь?
– Да я и не помню. Лежит – и лежит. Правда. Я никогда не хотел ничего такого, и когда она решила продолжать, я сказал, что этого не будет никогда, и с тех пор мы остались друзьями. И она до сих пор тебя любит, Сара, ей ужасно стыдно за то, что мы натворили.
– Надо послать ей открытку с благодарностью. Или, может, книжку подарим?
Он отворачивается от меня к морю, шумящему за окном.
– Ты, похоже, забыла, что тебя я в свое время простил, – бормочет он.
Я взрываюсь:
– Ты о моей так называемой «измене», да?
– Сара…
– После рождения детей? Когда ты целый год меня игнорировал, когда ты слинял и бросил меня менять подгузники двум орущим младенцам? Я была в полном одиночестве!
– Но я же тебя простил.
– Но меня трахал вовсе не твой лучший друг ! Энгус! Разве я спала с твоим лучшим другом – прямо  после того, как твой ребенок умер?
Он молчит и наконец выдавливает:
– Ясно. Ты, видимо, считаешь, что это что-то в корне меняет.
– Мо-ло-дец.
– Но, пожалуйста, задумайся немножко.
– Что? 
– Ведь ничего и не было, Сара. Никакой эмоциональной связи. Ты можешь ненавидеть меня или Имоджин, но тогда ненавидь за то, что мы действительно сделали, а не за то, что ты вообразила!
– Я сама разберусь, кого мне ненавидеть.
– Сара!
Не обращая на него внимания, я встаю с постели и надеваю толстый шерстяной халат. Под моими босыми ногами шершавые половицы. Я подхожу к окну. Луна висит высоко над островами Смолл. Безоблачная ночь ранней зимы. Пейзаж совершенно волшебный. Торран просто беспощадно прекрасен, он всегда будет таким. Что бы еще ни случилось, красота продолжается, как кошмарный сон.
Энгус извиняется, но я его не слушаю.
Первый раз в своей жизни я вижу Энгуса по-настоящему. Он хуже, чем кажется. Не такой мужественный, как я предполагала. Не муж даже, а нечто гораздо более ничтожное. Если бы я могла, я взяла бы сейчас Лидию в охапку и ушла бы вместе с ней отсюда прочь. Но нет. Идти мне некуда: моя лучшая подруга Имоджин предала меня, а в родительском доме все напоминает о прошлом.
Из-за денег мы загнали себя в ловушку на острове Торран. Я в западне вместе с вероломным супругом. Может, со временем я его и прощу. Лет через тридцать, пожалуй.
– Сара, – повторяет он как заведенный.
Он явно не может остановиться.
Я выхожу из спальни и иду на кухню. Я проголодалась.
Я делаю себе бутерброд и сажусь за обеденный стол. Механически жую, заправляя себя топливом. Глядя на телефон. Думая о Лидии.
Мне надо позвонить Келлавею, тут Энгус полностью прав. Мне необходимо проконсультироваться с психиатром, и побыстрее. Мне нужно знать его экспертное мнение о странностях моей дочери. А вдруг он сможет помочь и с моим так называемым «супружеством». Вдруг мой лживый муж скрывает что-нибудь еще?
Вечером у меня происходит очередная стычка с Энгусом. Я сижу в гостиной и смотрю на пелену дождя. Обычно мне нравятся дожди, сеющиеся над проливом, наползающие от Пойнт-оф-Слейта. Они каким-то образом превращают все вокруг в печальную песню на гэльском – постепенно исчезающем – языке: плавную, мягкую, лиричную и неразборчивую. В такие минуты Торран словно погружается в свое древнее шотландское прошлое.
Но сейчас дождь меня только раздражает.
Энгус переступает порог гостиной со стаканом скотча в руке. Он выгуливал собаку. Бини валится на пол у огня и жует свою любимую игрушечную кость, а Энгус падает в кресло.
– Бини поймал крысу, – заявляет он.
– Осталось всего лишь триста.
Он слегка улыбается. Я – нет. Его улыбка пропадает.
Трещит пламя. Ветер жалуется на состояние крыши.
– Послушай, – Энгус наклоняется вперед.
Ох, как же надоело!
– Не хочу.
– Имоджин и я. Это было один раз. Честно. Допустил ошибку по пьяни.
– Ты занимался сексом. С моей лучшей подругой. Через месяц после смерти нашей дочери.
– Но…
– Энгус, нет никаких «но». Ты меня предал.
Его лицо темнеет от ярости:
– Я – тебя?
– Да. Это омерзительно. Когда я была вне себя от горя.
– Сара…
– Ты совершил предательство, разве нет? Или ты называешь такие вещи по-другому? И как же, интересно, а, Энгус? Какими терминами пользуешься? «Выстраивание сетей поддержки»?
Он ничего не отвечает, но, судя по виду, хочет сказать мне многое. Он скрипит зубами, я вижу, как играют его желваки.
– Гас, я хочу, чтобы ты спал отдельно.
Он допивает виски одним махом и пожимает плечами:
– А почему бы и нет? Кроватей у нас полно.
– И не надо мне самобичевание разводить.
Он смеется с затаенной обидой:
– Дочитала «Анну Каренину» до конца?
– Энгус, я видела ее автограф. Зачем мне читать? Она что – сердечек натыкала на каждой странице?
Он шумно выдыхает и качает головой. У него очень грустный подавленный вид. Он наклоняется и мрачно чешет за ухом свою обожаемую собаку. На мгновение мне становится стыдно, но я гоню это чувство прочь.
Энгус спит в отдельной кровати, как я ему и велела. Утром, лежа под одеялом, я слышу, как он умывается, одевается и собирает бумаги – проект своего драгоценного коттеджа в Орде. Я жду, когда раздастся урчание лодочного мотора, возвещающее об отбытии Энгуса.
Затем я встаю, готовлю завтрак для Лидии, одеваюсь и привожу себя в порядок.
Лидия на софе читает книжку про Слабака. Разумеется, она не в школе. Пока все не успокоится, она не будет ходить на уроки. Сама мысль об этом кажется мне жалкой – настолько она нелепа.
Я закрываю дверь между гостиной и столовой и беру тяжелый допотопный телефон. Звоню в офис Келлавея. Психиатр отсутствует. Секретарша говорит, что эту неделю он работает дома. Никаких контактов мне, естественно, не дают.
«Оставьте свой номер, и он перезвонит вам в течение ближайших дней».
Но я не собираюсь больше терпеть. Мне надо проконсультироваться с ним прямо сейчас. Поэтому я набираю справочную службу.
А может, удача улыбнется мне? Я хоть чего-то да заслужила.
У меня весьма смутное представление о том, где живет Келлавей. Он обитает в каком-то престижном районе Глазго. Имоджин однажды упоминала об этом, она была у него в гостях – брала интервью.
Имоджин. Бывшая подруга. Дрянь.
На том конце провода берут трубку. Я спрашиваю доктора М. Келлавея в Глазго. Сколько там М. Келлавеев? Вероятно, раз-два и обчелся. Если он, конечно, есть в телефонном справочнике.
Мне повезло.
– М. Келлавей, доктор, Гласневин-стрит, 49, телефон 0141 4339 7398.
Я записываю номер. В телефонной трубке шипит.
Морозный декабрьский день. Четверг. Что если он отправился с женой делать покупки к Рождеству? А вдруг он катается на лыжах в Кэйрнгорме?
– Алло. Малькольм Келлавей.
Фортуна на моей стороне. Он дома.
И теперь мне необходимо выжать из своего везения максимум.
– Здравствуйте, доктор Келлавей. Простите, пожалуйста, за беспокойство, но дело срочное, я… действительно в отчаянии, мне нужна ваша помощь.
Долгая пауза, наполненная шумом статики.
– Вы – миссис Муркрофт? Сара Муркрофт?
– Да!
– Узнал вас, – в его интонации сквозит легкий оттенок раздражения. – Чем могу быть полезен?
Я уже задавала себе подобный вопрос. И сама же себе отвечала – он может меня выслушать. Мне надо поделиться с кем-то чудовищной драмой. Я хочу выложить все ему – все до последней капли.
И вот я, замерев у окна в столовой и глядя на воронов, суетящихся над ракушечными песками Салмадейра, начинаю свой рассказ. Я исповедуюсь ему, словно нахожусь на смертном одре и диктую свою безотлагательную волю.
Я упоминаю про крик и припадок детского гнева на глазах у Салли Фергюсон, про разбитое окно и порезы на руках, про то, что было известно Энгусу. Про Эмили Дюрран и ее истерику, про поведение в школе, даже про песенку «Мой милый в далекие страны…».
Затем я умолкаю и перевожу дыхание.
Я решила, что он будет ошеломлен. Возможно, он и впрямь в шоке, но его интонация остается холодной и профессиональной.
– Я вас понял.
– И что вы мне посоветуете, доктор Келлавей? Прошу вас! Все разваливается, трещит по швам, Лидия сходит с ума у меня на глазах, в доме – полный хаос.
– В идеале, миссис Муркрофт, вам требуется консультация, психотерапевтическая беседа, где мы с вами разберем данные факты более подробно.
– Да, но что бы вы посоветовали мне здесь, доктор Келлавей? Умоляю вас.
– Успокойтесь, пожалуйста.
Ну уж нет. До меня доносится шорох волн. Интересно, каково будет, если этот шум однажды прекратится?
Келлавей продолжает:
– Лидия ли ваша дочь или Кирсти – я вам сказать, увы, не могу. Если вы верите, что она – Лидия, и девочка с этим согласна, и вы пытались проверять ее идентичность – тогда вам лучше всего исходить в дальнейшем именно из данного допущения, несмотря на то, какова на самом деле правда.
– А что нам делать с ее странностями, с пением, с зеркалами, с…
– Вы хотите узнать мои соображения? По телефону?
– Да.
– Итак, предлагаю вам один из возможных вариантов. Иногда потеря близнеца вызывает у оставшегося в живых ребенка некую… хм… ненависть к родителям… ведь ребенок своим родителям всецело доверяет, он считает, что они должны о нем позаботиться. Понимаете, к чему я клоню? Когда один из пары умирает, то способность родителей защитить своих детей катастрофически обесценивается в глазах оставшегося близнеца. Он воспринимает ситуацию совершенно по-иному – он считает, что матери и отцу следовало предотвратить трагедию, но они ничего не сделали, хотя и могли. Это утверждение имеет силу также для родных братьев и сестер, но более всего – для однояйцевых близнецов.
– А дальше?
– Вероятно, Лидия отвернулась от вас потому, что она вас обвиняет и не доверяет вам. Подозреваю, что она хочет вас наказать.
– То есть вы хотите сказать, что она делает все специально, чтобы напугать нас? Чтобы внушить нам тревогу? Она обвиняет нас в смерти сестры?
– И да, и нет. Я сообщил вам только возможные варианты. Вы хотели узнать мое мнение. И я рассказал вам именно версии, гипотезы. И… вот еще что…
– Что?
– Нам с вами нужно побеседовать лицом к лицу.
– Нет, расскажите мне сейчас, доктор Келлавей, пожалуйста! А что насчет отражений и фотографий?
– Зеркала всегда сбивают близнецов с толку. То же самое и с фотоснимками, как мы уже обсуждали с вами ранее. Но следует учитывать и другие факторы.
– Какие?
– Дайте-ка сверюсь с записями на компьютере. Это с вашего прошлого визита.
Я молча смотрю на пролив. На волнах плещется краболовное суденышко, оно идет в Лох-на-Дал, к белому охотничьему домику – Кинлоху. Там живут Макдональды – лорды островов с тысяча двухсотого года. Гебриды пропитаны историей, я устала от этого. Я начинаю ненавидеть Гебриды.
Я-то хотела переехать сюда и начать все с чистого листа, но у меня ничего не получилось.
Я сыта по горло. 
– Миссис Муркрофт, – произносит доктор Келлавей и возвращает меня к реальности. – Выживший близнец также может ощущать чувство вины – за то, что он продолжает жить. Но это, в принципе, очевидно. Однако чувство вины усугубляется, если ребенку кажется, что родители предпочитают другого, и были бы более счастливы, если бы умерший близнец уцелел. Мать и отец способны идеализировать умершего ребенка, особенно если они выделяли его при жизни. И здесь я обязан вас спросить: любили ли вы или Энгус кого-нибудь из дочерей больше? Предпочитали ли вы одну из них в противовес другой? Например, общался ли в основном отец с Кирсти?
– Да, – говорю я, оцепенев.
– Значит… – Келлавей делает нетипичную для него паузу. – Думаю, нам нужно рассмотреть иные варианты, – он вздыхает, изношенная телефонная линия взрывается белым шумом, потом он изрекает: – У родителей близнецов депрессия куда сильнее, чем у родителей одного ребенка, а если один из детей умирает, то становится еще хуже. Особенно, если отец и мать испытывают чувство вины. И еще…
– Что?
– Известно, что среди близнецов, переживших смерть брата или сестры, высок процент суицидов.
– То есть Лидия может убить себя?
Судно скрылось из вида. Серебристые чайки плачут и жалуются.
– Да, такая возможность не исключена. Но есть и другие сценарии. Об этом писал также Роберт Сэмуэлс, детский психиатр. Но…
– Простите? Что? Кто?
– Миссис Муркрофт, я, безусловно, вынужден на этом закончить, – голос доктора Келлавея становится твердым. – Почитайте Сэмуэлса. Прошу прощения, но с точки зрения профессиональной этики я сказал вам все, что можно обсуждать по телефону. Я не имею права продвигаться дальше спонтанным образом. Вам действительно надо приехать ко мне – чем раньше, тем лучше. Ваша проблема чрезмерно деликатная и очень сложная, ее нужно обсуждать с глазу на глаз, а не мимоходом. Поэтому, пожалуйста, позвоните мне в понедельник, когда я буду в офисе, и мы договоримся о встрече. Вы слышите меня, миссис Муркрофт? Я пересмотрю свое расписание на следующую неделю. Вам необходимо приехать ко мне – чем раньше, тем лучше. И обязательно привозите Лидию.
– Хорошо. Спасибо.
– Отлично. А пока сохраняйте спокойствие. Понаблюдайте за дочерью. Будьте корректны. Постарайтесь сделать свои бытовые условия как можно более приемлемыми и готовьтесь к консультации. На следующей неделе.
О чем он говорит? Решил, что я впадаю в панику и теряю контроль над собой?
Доктор Келлавей ошибся – я просто злая.
Я бормочу «да» и «спасибо», кладу трубку и задумчиво смотрю на пролив.
Итак, что это означает? Любимцы в семье? Ребенок, которого – в отличие от брата или сестры – предпочитает отец и мать? Самоубийства?
Я плетусь в гостиную. Лидия заснула на диване, книжка выпала у нее из рук. Даже сейчас она выглядит уставшей и печальной. Я достаю из шкафа одеяло и укрываю ее, поцеловав в нахмуренный лобик.
Ее светлые пряди взъерошены. Мне нравится, когда ее волосы в беспорядке, они компенсируют правильную, симметричную красоту ее лица. Они с Кирсти всегда были словно ангелочки. Мы с Энгусом наслаждались их изяществом. Все обожали симпатичных близняшек Муркрофт. Когда-то.
Огонь нуждается в подпитке. Я беру из корзины поленья и подкладываю в камин. Пламя быстро разгорается, лижет дерево и стреляет искрами, а в моей голове бешено крутятся мысли. Энгус и Кирсти, Энгус и Кирсти…
Нам еще надо выдержать поминовение по Кирсти. В пятницу.
Кирсти была его  любимицей.

20

– Мы ничего не приносим в этот мир и ничего не можем забрать с собой. Господь дает, и Господь берет.
Я не верю ни единому слову. Неужели я нахожусь в церкви на еще одном поминовении по ребенку, который действительно  умер? Неужели моя семья разрушилась и все превратилось в пепел?
Викарий читает нараспев. Я смотрю по сторонам. Никто мне теперь не поможет.
Мы собрались в церковь в Килморе – на расстоянии приблизительно в полмили по берегу от школы, где учится Лидия. Это викторианское здание в шотландском стиле – суровое и прямое, со строгим нефом, некрашеными дубовыми скамьями и тремя высокими сводчатыми окнами, пропускающими внутрь блеклый дневной свет.
Внутри – человек двадцать. Местные жители с семьями, пришедшие на похороны, сидят на неудобных скамьях под металлическими памятниками сыновьям лорда и леди Макдональд из Слейта – те погибли в Ипре, Галлиполи, Южной Африке и в море. Четверо сыновей Британской империи, убитые, но не забытые.
Умершие дети.
– Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, каков век мой.
Энгус заявил мне, когда мы еще не прекратили общаться, что найти священника для службы оказалось довольно тяжело. Местный священнослужитель – не то преподобный, не то настоятель, – не помню, как там Энгус говорил, – отказался от обряда. Слишком это странно и неподобающе – совершать две поминальные службы по одному умершему ребенку.
Джош и Молли уломали более дружелюбного священника из Бродфорда, поэтому и выбор именно этой церкви стал чем-то само собой разумеющимся. Аскетичное, но отлично расположенное здание было возведено возле кладбища. Вдали виднелся Маллейг и просторы Мойдарта.
Я залезла в Интернет и выяснила, что церковь имеет долгую историю – с ритуалами друидов и клановой борьбой. Раньше она возвышалась на влажном зеленом огороженном лугу, но ветреный и дождливый климат Гебрид разрушил ее, и ее перенесли в другое место, где она и стояла по сей день.
И вот мы мерзнем в поздневикторианской церкви. Рядом со мной – моя мать, Лидия и Энгус, который в своем темном лондонском костюме кажется еще выше, чем есть на самом деле. Галстук на нем не полностью черный – в мелкий красный горошек. Я ненавижу горошек. Я ненавижу этого человека. Или, по крайней мере, уже его не люблю.
Он спит в другой спальне.
На Лидии все черное: и платье, и носочки, и туфельки. Угольный цвет выгодно оттеняет ее светлые волосы и бледную кожу. Чернота и лед. Она кажется спокойной. Невозмутимой. Но ее тревога никуда не делась, в глазах видна искорка грусти, как предвестие снегопада в ясный зимний день.
Рука моей матери лежит на плечах Лидии, защищая ее. Я опускаю голову к скамье, чтобы ободряюще улыбнуться моей доченьке. Но она не замечает меня: она уткнулась в Библию и листает страницы крошечными пальчиками, на которых до сих пор темнеют тонкие шрамы, появившиеся, когда она разбила окно у Фридлендов. Она поглощена книгой.
Лидия обожает читать.
Священник продолжает произносить нараспев свои словеса:
– Отступи от меня, дабы я мог подкрепиться прежде, нежели отойду, и не будет меня.
Мне хочется плакать. С самого начала службы слезы переполняют меня, и сейчас они вот-вот польются. Чтобы отвлечься, я хватаю Библию – такую же, как держит Лидия, – и принимаюсь читать, как и моя дочь.
«Am Bioball Gaidhlig ».
Она на гэльском.
Что же Лидия читает? Откуда она знает гэльский? В школе, конечно, изучают два языка, но она ходила туда две недели и сейчас вообще не посещает уроки. Я внимательно наблюдаю за Лидией. Ее глаза увлеченно бегают по строчкам слева направо – она действительно читает по-гэльски.
А может, она просто притворяется? Вдруг она, как и ее мать, пытается чем-нибудь заняться и не думать о грустном? Почему бы и нет? Наверное, ей не стоило здесь находиться. Сперва я не хотела тащить Лидию на церемонию, поскольку она и так чахла от тоски, но потом решила, что это как-то неправильно – все-таки мы прощаемся с ее сестрой-близняшкой.
– Господи! Ты нам прибежище из рода в род.
Я на секунду зажмуриваюсь.
– Ты обращаешь человека в тлен и говоришь: «Возвратитесь, сыны человеческие!»
Сколько времени я смогу сдерживать слезы?
Я ловлю на себе неодобрительный взгляд Энгуса. Он возражал против поминальной службы. Но я надавила на него, и в итоге он взял на себя почти всю организационную часть: договаривался со священником, решал проблему со свидетельствами о смерти, известив власти об Ужасной Ошибке. Но литургию выбирала я: она ничем не отличается от той, какая была на похоронах Лидии.
А сейчас Лидию обнимает за плечи моя мать. Лидия сидит в двух ярдах от меня в старой церкви в стиле викторианской готики, чей фасад развернут к водам морского пролива и полуострова Арднамерхан.
Отчуждение становится всепоглощающим. Мы словно утонули в ледяной воде Лохалша, где зачарованно и жутко танцуют и колышутся водоросли.
– Из глубины взываю к Тебе, Господи! Господи! Услышь голос мой!
Чей голос? Лидии? Кирсти? Я озираюсь по сторонам, поглядываю на людей. Их голоса я вряд ли знаю – я едва разговариваю с местными жителями. Их пригласили Джош и Молли, похоже, для массовки. Малознакомые, но симпатизирующие нам люди.
Несчастная пара с близнецами, такая ужасная ошибка, надо прийти, а потом можем пообедать в Дуисдейле – там подают эскалопы. 
В конце скамьи сидит мой отец. Он в пыльном черном костюме, который он с некоторых пор надевает только на похороны. Отец очень постарел – у него появился двойной подбородок, а его прежде блестящие волосы цвета воронова крыла побелели и поредели. Тем не менее в его водянистых голубых глазах еще сохранился блеск. Внезапно он поворачивает голову и улыбается мне – слабой, но обнадеживающей улыбкой, пытаясь хоть как-то поддержать меня. У него тоже виноватый вид.
Моему отцу действительно стыдно за все. Он орал на нас, когда мы были детьми, он изменял матери, а она все равно не бросала его – и теперь его еще больше мучает совесть. Он пытался заглушить стыд алкоголем, но лишь испортил себе карьеру и стал жутко раздражительным – порочный круг сугубо мужской фрустрации.
Все, как у Энгуса.
Потом отец перестал кричать и пить. Он вышел на пенсию с тем немногим, что сохранил. Он научился готовить португальскую катаплану  на просторной кухне в Инстоу. А когда наши близнецы приезжали в Девон на каникулы, он сиял от радости.
– Иисус сказал ей: Аз есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня, если и умрет, воскреснет.
Что-то глубоко внутри меня пылко отзывается на эту фразу: ведь в моем случае все именно так и есть: пусть даже вторая моя дочь и умерла – во второй раз, моя Лидия воскресла. Родилась снова. И теперь она увлеченно читает гэльскую Библию, перелистывая страницы покрытыми шрамами пальцами.
Я хватаюсь за спинку скамейки. Надо выдержать. Еще чуть-чуть.
– Пожалуйста, встаньте.
Мы встаем, чтобы спеть псалом. Я запинаюсь и путаюсь, а Молли, которая стоит возле соседнего прохода, краснеет и застенчиво улыбается мне: дескать, «милая, ты справишься». Такое выражение – на лице у каждого, кто бы на меня ни посмотрел.
– Господь милосердный, ангелы-хранители малых сих видят Твой Лик в раю вечно. Даруй нам силы поверить, что этот ребенок был взят на Небеса в безграничной милости Твоей.
Почти конец. Я смогла. Моя маленькая Кирсти, моя доченька, свободна. Ее смерть признана, ее душа отпущена и отослана, чтобы соединиться с облаками над Ред-Куллинз. И опять я не могу ничему поверить. Вероятно, Кирсти навсегда остается здесь. По-своему. В виде своего близнеца.
Мы подходим к кульминации, и священник подпускает твердости в голос:
– Боже, дарующий вечное милосердие и прощение! Смиренно молим Тебя о душе Кирсти Муркрофт, которую ныне призвал Ты от мира сего, да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее вовеки…
У меня в левой руке – скомканный носовой платок, и я сжимаю его изо всех сил, чтобы не разрыдаться.
Потерпи, Сара, еще несколько минут. Я хорошо запомнила литургию – одна строчка осталась. Все повторяется. И кончается.
– Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога-Отца, и благословение Святаго Духа со всеми вами. Аминь.
Служба завершена, я отмучилась.
Теперь я плачу. И когда мы выходим толпой под чистый и ласковый декабрьский дождик Ская, слезы текут рекой. Дождь моросит над проливом от Шиэл-Бриджа до Ардвасара. То прекратится, то вновь припустит. Джош разговаривает с Энгусом, мой отец держит Лидию за руку. Ковыляет моя мама. Был бы здесь мой чертов братец, чтобы ей помочь, но он сейчас на Аляске, ловит сетью лосося, как мы предполагаем.
Я не скрываю слез, и они капают и капают, как бесконечный дождь со снегом над Сгурр-нан-Гиллеаном.
– Какой вид…
– Да. И так жалко…
– Миссис Муркрофт, не чурайтесь нас, навещайте в любое время.
– Надеюсь, малютке нравится в школе. А слышали – шторм идет?
Я растерянно что-то бормочу. Мокрые камешки на дорожке церковного двора хрустят под каблуками моих черных туфель. Кто эти люди с их приторной ложью и фальшивой симпатией? Однако я и правда рада, что они пришли. Своим присутствием они оттягивают неизбежный момент. Пока вокруг меня толкутся другие, ужасная развязка – а я знаю, что она будет, – откладывается, поэтому я жму руки и принимаю соболезнования, а потом, возле церковных ворот, сажусь в машину. Джош довозит нас с Лидией до «Селки», где они с Молли помогают нам организовать нечто вроде поминок. Энгус везет моих родителей. Может, ему этого и хочется – он может поспорить с моим отцом.
Я вместе с Лидией сижу на заднем сиденье. Моя рука лежит на худеньком плече дочери.
Лидия не шевелится.
Джош крутит баранку. Внезапно Лидия дергает меня за рукав и спрашивает:
– Мама, я теперь невидимка?
Я настолько привыкла к ее странностям, что почти не реагирую, лишь пожимаю плечами и говорю:
– Давай посмотрим на выдр попозже.
Автомобиль сворачивает с главной дороги и катится вниз к Орнсею, вдали виден Торран. Наш остров очарователен: косые солнечные лучи падают сквозь просвет в облаках прямо на наш дом. Нойдарт и Сендейг в отдалении кажутся зловещими.
Что за волнующее зрелище – Торран словно залит светом с небес.
Скоро пустую сцену заполонят актеры. Для финального действия.
Но куда я иду? С кем я прощаюсь?
Но можно ли устраивать поминки по человеку, умершему больше года назад? Вероятно, для всех это просто предлог, чтобы залиться пивом «Олд Претендер» и виски «Потч Гу».
Моему отцу, естественно, никакие предлоги не нужны. Мы рассаживаемся в пабе, и через двадцать минут он уже опустошает третий, если не четвертый стакан. На его лбу выступают мелкие бисеринки пота. Отец пререкается с Энгусом. Они никогда не угомонятся. Два сражающихся альфа-самца. Стук оленьих рогов в лесах Уотерниша.
Неловкость момента только усиливает их антагонизм. Я прислушиваюсь к их диалогу и раздумываю, надо ли мне попытаться примирить их или это вызовет новый приступ раздражения у обоих. Отец встает и поднимает стакан с солодовым скотчем, который так и играет на солнце.
– Вот плоды дистилляции – таинственной алхимии, превращающей кристальную дождевую воду в золотистый напиток жизни, напиток бессмертных кельтов.
– Я предпочитаю джин, – бурчит Энгус.
– Как поживают  твои чердаки и пристройки, Энгус? – осведомляется отец.
– Замечательно, Дэвид.
– Сдается мне, глядя на местную архитектуру со всеми ее народными примочками, что у тебя теперь – куча свободного времени, и ты можешь наведываться сюда… пропускать рюмочку-другую.
– Ага. Для алкоголика вроде меня это идеальное место.
Отец сердито хмурит брови. Энгус отвечает ему тем же самым.
– А ты, Дэвид, значит, перестал заниматься телерекламой? Что ты рекламировал – тампоны, что ли?
Почему они постоянно собачатся? В такой день? После заупокойной службы по ребенку? Хотя, с другой стороны, с чего бы им прекращать? Они ведут себя, как обычно. Ничего и никогда не прекращается, все становится только хуже. И возможно, они делают то, что надо: их умеренная взаимная неприязнь – разновидность адекватного поведения. Перепалка явно держит их в тонусе.
Похоже, они не собираются утихомириваться, но я уже наслушалась их ядовитых реплик. Я сыта стычками отца с Энгусом на три жизни вперед. Я оборачиваюсь налево – в трех ярдах от меня сидит мать с бокалом красного вина. Я подхожу к ней и киваю на отца и Энгуса:
– Они опять начали.
– Дорогая, им нравится спорить, ты сама знаешь.
Она кладет свою морщинистую руку на мою ладонь. Ее задумчивые голубые глаза сверкают – вопреки всему. Они такие же яркие, как у моей дочери.
– Хорошо, что все кончилось. Ты держалась молодцом, Сара. Я горжусь тобой. Ни одной матери не пожелаю пройти через это, – произносит она и делает глоток вина. – Две поминальные службы. Две!
– Мама…
– А как у тебя дела, дорогая? Тебе лучше? Ну… внутренне? Ты понимаешь, о чем я. Как у вас с Энгусом?
Я не хочу в это углубляться. Не сегодня. Не сейчас.
– У нас все нормально.
– Точно? У меня сложилось впечатление, дорогая, что между вами какая-то напряженность, что ли?
Я, не мигая, смотрю на нее.
– Ма, мы в порядке.
А что мне ей сказать? Ма, представляешь, выяснилось, что мой муж переспал с моей лучшей подругой спустя почти месяц после смерти моей дочери? 
По крайней мере, никто не обратил внимания на отсутствие Имоджин на службе и на поминках, хотя, может, кое-кто и заметил. Имоджин послала мне несколько электронных писем в стиле «прости-прости», но я их сразу же удалила.
Мать пытается установить причину моей молчаливости и расспрашивает дальше. Довольно нервно.
– То есть переезд вам помог? Здесь очень красиво, несмотря на погоду. Я теперь понимаю, почему тебе так нравится Торран.
Я молчу, мать продолжает трещать:
– И Лидия! Конечно, чудовищно так говорить, но теперь, дорогая, когда Лидия осталась одна, есть шанс, что ее жизнь войдет в прежнее русло. Близнецы были такие разные, а сейчас Лидия, похоже, оправилась, хотя то, что случилось, действительно ужасно.
– Догадываюсь.
Какая-то часть меня хочет обидеться, но у меня нет сил. Может, мать права.
Мама отхлебывает слишком много вина, по ее подбородку стекают капли. Она развивает тему дальше:
– И ведь они дрались, не правда ли? Лидия и Кирсти? Я помню, ты мне рассказывала, что Лидия была слабее, и еще в утробе близняшки дрались за питание. Да, они крепко дружили, не разлей вода, но они сражались за твое внимание, и Кирсти жаловалась больше, так ведь?
О чем она вообще? Почти ничего не значащая болтовня, я практически не слышу. Я вижу Лидию, она просто изнемогает. Она стоит у выхода и смотрит через стеклянные двери на дождь.
Как она держится? О чем она думает? Ее одиночество превратилось в абсолют. Любовь и жалость подкатывают к горлу, как тошнота, я обрываю маму и проталкиваюсь через толпу гостей к своей дочери.
– Лидия, ты в порядке?
Она оборачивается и вяло улыбается мне:
– Мама, я здесь, но меня нет. Меня больше нет.
Мне больно, но я тоже улыбаюсь ей в ответ:
– Тебе не нравится дождь?
Она мрачнеет. Не понимает меня. Я беру ее нежную покрытую шрамами руку и целую ее. Треплю по розовой щечке.
– Но, милая, ты смотрела на дождь.
– А? Нет, мама, – говорит она безучастно. – Вообще-то не на дождь.
Она указывает на дверь, ее тонкая кисть выглядит элегантно и как-то по-взрослому в черном платье с длинными рукавами:
– Я в машине разговаривала с Кирсти, она была в зеркале, в которое папа смотрит, когда сидит за рулем.
– Но…
– А сейчас она ушла, и я вспомнила, как священник говорил, что она в раю, и я хотела спросить, где этот рай.
– Лидия…
– Но никто мне не сказал, и я решила поискать Кирсти. Мам, я не думаю, что она в раю, – она рядом с нами. Помнишь, как мы играли в прятки в Лондоне, ма?
Конечно. От воспоминаний мне делается совсем горько. Но я должна сохранить рассудок. Ради Лидии.
– Да, дорогая.
– И я подумала, что она опять играет в прятки. Я искала ее везде, где мы прятались, когда играли дома. Но Кирсти залезла за ту штуку вон там – за гар-де-роб.
– Что?
– Честно, мам. Я чувствовала ее руку.
Я медленно переспрашиваю:
– Ты чувствовала руку сестры?
– Да, мама, и я испугалась. Раньше такого со мной не было. И если она будет меня трогать, то я не хочу ее искать, потому что мне очень страшно.
Очень страшно теперь мне .
Меня терзает одиночество дочери.
– Лидия…
Как мне ее успокоить? У меня нет никаких мыслей. А Лидия, похоже, регрессирует. В минуты затруднений ее речь становится похожа на лепет пятилетней малышки.
Мне нужен детский психолог или психиатр. На следующей неделе у меня назначена встреча с Келлавеем, но дотяну ли я до нее?
– Мамочка, а ты когда-нибудь разговаривала с Кирсти?
– Что?
– Ты ее когда-нибудь видела или слышала? Она хочет с тобой поговорить, я знаю.
Как мне отвлечь дочь? Вероятно, надо задавать ей вопросы. Может, спросить у нее о чем-нибудь серьезном ? В конце концов, сделать ситуацию еще хуже, чем она есть, было бы трудно.
– Давай-ка прогуляемся, – заявляю я. – На пирсе наверняка есть выдры.
Разумеется, на пирсе нет выдр, но я хочу поговорить с ней наедине. Лидия послушно выходит вслед за мной на улицу.
Дождик уже не моросит. Я вдыхаю влажный воздух.
Мы с дочерью молча добираемся до пирса. Потом мы садимся, опускаемся на колени прямо на холодный бетон и разглядываем валуны, гальку и спутанные между собой травы, качающиеся на волнах.
Я пыталась выучить названия всех этих трав: трехреберник продырявленный, млечник приморский, синеголовник приморский – растения прибрежной зоны. Точно так же я пыталась запомнить названия маленьких рыбок, которые плещутся в приливных лужах на Торране. Морская собачка, маслюк, яркая красно-оранжевая пятнистая колюшка…
Но я что-то упустила из виду. Что-то жизненно важное. И я до сих пор не разобралась, как следует, с языком.
– Выдр нет, – произносит Лидия. – Ни одной. А какие они, мама?
– Они часто прячутся, милая, – отвечаю я и набираюсь храбрости: – Лидия, а Кирсти злилась на папу в тот день… в тот день, когда она упала?
Дочь смотрит на меня пустым и безразличным взглядом:
– Да. Злилась.
Я напрягаюсь.
– Почему?
– Папа ее все время целовал.
Над заливом исступленно кричит серебристая чайка.
– Целовал?
– Да, целовал и обнимал, – Лидия, не мигая, честно глядит мне прямо в глаза. – Он ее целовал и обнимал, а она сказала мне, что она испугалась. Он часто так делал, все время делал.
Она замолкает и отворачивается от меня. Я кусаю губы.
Действительно, Энгус целовал девочек, особенно Кирсти. Год за годом. Он был обнимальщиком и целовальщиком. Кинестетиком.
Я вспоминаю Лидию, устроившуюся у него на коленях – после того случая с разбитым окном. И то ощущение неловкости, внезапную мысль, что она уже большая, чтобы сидеть на коленях у папаши. Но если это нравится ему?
Чайка улетает прочь. Я чувствую себя раненой птицей.
Чайкой, что камнем падает вниз.
– Мам, ей было страшно. Папа напугал ее.
Значит, все лежало на поверхности?
– Лидия, это очень важно. Ты должна сказать мне правду, – я проглатываю свою ярость, горе и тревогу. – Ты имеешь в виду, что папа целовал и обнимал Кирсти не так, как обычно? И она расстроилась и испугалась?
Лидия молчит.
– Да, мам, – наконец кивает она.
– Точно?
– Да. Но она все равно любит папу. И я люблю папочку. Может, пойдем поищем выдр на другом пляже?
Мне хочется заорать, но я держусь. Истерика мне не поможет. Мне нужно взять себя в руки и встретиться с Келлавеем. Обязательно. ПРЯМО СЕЙЧАС.
Кого волнует, что это поминки по Кирсти?
Из паба выходит мой отец. Грустный и добрый со стаканом в руке.
Я вцепляюсь в него.
– Поиграй с Лидией! – шиплю я злобно. – Присмотри за ней, пожалуйста.
Он кивает с нечеткой пьяной полуулыбкой, но повинуется и наклоняется потрепать внучку за подбородок.
Я достаю из кармана мобильник и бегу в дальний конец пирса, где меня никто не услышит.
Сперва я звоню в офис Келлавея. Нет ответа. Я пробую его домашний номер.
Ничего.
Что делать? Некоторое время я смотрю на грязевые поля, на поднимающийся прилив и на Торран. Освещение изменилось, и наш остров теперь окрасился в серый цвет, а Нойдарт играет зеленью и темным пурпуром. Березовые леса и холмы.
Келлавей. Я помню его слова. Он говорил о чем-то существенном, но, похоже, засомневался.
Сэмуэлс. Детский психиатр Роберт Сэмуэлс.
Мне необходим Интернет. Но где его взять?
Мне нужна машина. Я прохожу через парковку возле паба и забираюсь в наш автомобиль. Ключи в замке. Энгус часто их оставляет. Машины на острове не запирает никто. Народ гордится тем, что у них нет преступности.
Я вытаскиваю ключи и взвешиваю их на ладони. Как драгоценные иностранные монеты. Сэмуэлс, Сэмуэлс, Сэмуэлс . Я снова вставляю ключи в замок, включаю зажигание, жму на педаль газа и уезжаю с похорон дочери. Всего-то милю в горку надо преодолеть.
На холме, где хорошо ловится сигнал, есть и доступ в Интернет.
Я паркуюсь на гребне холма. Как местная.
Я достаю мобильник.
Вбиваю скудные данные в Гугл.
Роберт Сэмуэлс. Детский психиатр. 
Тотчас же высвечивается страница из Википедии. Он работает в университете Джонса Хопкинса. Известен в научной среде.
Пробегаю глазами его биографию. Шепот ветра в елях и соснах похож на хор тихих осуждающих голосов.
Сэмуэлс – занятой человек. У него высокий рейтинг цитируемости. Я читаю список: «Психология переживания горя в детском возрасте», «Формирование жестикуляции у глухих детей», «Опасности предпубертатного развития мальчиков», «Близнецы: признаки развратных действий со стороны отцов».
Я замираю.
«Признаки развратных действий со стороны отцов».
Я нажимаю на ссылку, но мне выдают лишь краткое изложение – в одну строчку. «Повышенные степени развратных действий со стороны отцов по отношению к однояйцевым близнецам: метаанализ и версии объяснения».
Я близко. Я почти у цели. Но нужно прочесть статью целиком.
Глубоко и ровно дыша, я щелкаю по ссылкам два или три раза, пока не нахожу копию статьи. Сайт требует деньги. Я вынимаю из кошелька карточку и, введя номер, делаю платеж.
Следующие двадцать минут я читаю, сидя в машине. Солнце опускается над лысыми горами выше Токавейга.
Это короткая, но информативная статья. Сэмуэлс, похоже, сталкивался со многими проявлениями развратных действий отцов по отношению к близнецам. Особенно к девочкам. Особенно к отцовским любимицам.
Телефон дрожит в моей руке.
Признаки наличия развратных действий включают в себя усиление соперничества между близнецами, «нанесение себе повреждений жертвой таких действий и/или ее сестрой-близнецом», необъяснимые припадки вины и стыда, «проявления счастья, выглядящие недостоверно». Помимо прочего, «не-жертва может проявлять такое же психологическое страдание и ментальный дисбаланс, как и близнец-жертва, если между ними существует исключительная близость и они посвящают друг друга в свои секреты, как это делают многие близнецы».
Меня окончательно добивает то, что «нанесение себе телесных повреждений или даже суицид – нередкое явление среди близнецов, ставших жертвой развратных действий со стороны родителей».
Мир выглядит совершенно обычным. Я читаю статью, припарковавшись на холме, открытом всем гебридским ветрам. Получаю знания о том, что мой муж приставал к Кирсти. Или хотя бы пытался.
Почему я была слепа? Не замечала подозрительных объятий между папочкой и Кирсти, между папочкой и его маленькой Неваляшкой – что за дурацкое прозвище, его противно-слащавые проявления нежности. А как насчет того, что он входил по ночам в спальню дочери – когда Лидия не спала и читала вместе со мной – и оставался наедине с Кирсти?
Определенно, я догадалась. Вот система, которую я искала. Она находилась прямо передо мной. Энгус приставал к Кирсти. Поэтому она его боялась. Он всегда отдавал ей предпочтение. Он любил сажать ее на колени. Все сходится. Я докопалась до истины. Она была так очевидна. Лидия подтвердила ее, а Сэмуэлс – предсказал.
Энгус приставал к моей дочери. Кирсти была в ужасе и не понимала, как ей поступить, и в результате прыгнула вниз с балкона в доме моих родителей. Совершила самоубийство. А странности в поведении моей бедной страдающей Лидии вытекают именно отсюда.
Ведь Лидия знала. Возможно, пережила нечто подобное. А если Кирсти поделилась с сестрой всем – задолго до рокового прыжка? И это потрясло Лидию настолько, что она позже даже пыталась делать вид, что она Кирсти. Таким образом она хотела перерасти эту травму: мол, ее сестренка умерла вовсе не от того, что с ней вытворял отец.
Вот почему Лидия стала все отрицать.
А может, они притворялись друг дружкой в то лето, боясь своего папочку?
Вариантов – бесконечное множество, они сводят с ума, но сходятся к одному выводу: мой муж виноват в смерти одной из дочерей и в том, что психика второй разрывается на части.
Что мне делать?
Я могу доехать до магазина «МакЛеодс», в котором продаются товары для охотников на оленей, и купить себе большое ружье. Поехать в «Селки». Убить мужа. Бум! Мой гнев смертелен.
Потому что, Господи, мне нужно ему отомстить. Нужно. Но моя ярость сейчас не относится к делу. Я не убийца. Я мать. И значение имеет только Лидия. В данный момент, невзирая на злость, я должна придумать практичный выход из положения. Мы с Лидией сбежим из этого непрекращающегося кошмара.
Значит, придется мне пока хранить спокойствие и быть умницей.
Я выглядываю из окна: по дороге бредут отец с маленькой дочкой. Девчушка еще учится ходить. Или он ее дедушка? Он слишком старый. Сутулый, в куртке «Барбур» и завязанном узлом красном шарфе. Он показывает на огромную пикирующую чайку с острым клювом – опасную белую молнию в небесах.
«Близнецы: признаки развратных действий со стороны отцов».
Ярость опять разгорается во мне как огонь.

21

Развязав веревку, Энгус забрался в лодку и кинул на дно пакеты с покупками из «Ко-опа». Он всегда затаривался на выходные.
Проснулся и заработал подвесной мотор, Энгус прибавил газу, рассекая волны. Уже совсем стемнело. Погода явно готовила что-то скверное – на севере висели низкие тучи. Порывами налетал холодный дождь, елки на Салмадейре гнулись под резким ветром. Ходили слухи, что надвигается шторм. Похоже, начались первые признаки ненастья.
Чего им только не хватало – так это настоящего зимнего шторма на Громовом острове. При всех сложившихся обстоятельствах вчерашние поминки прошли нормально. Ритуалы были соблюдены, местные жители проявили тактичность.
Но неявные трещины в семье остались незалатанными. Нестабильное состояние Лидии, его презрение к Саре, ее недоверие к нему из-за Имоджин.
Эгнус вел лодку и поглядывал на хмурящееся небо.
Его терзали угрызения совести. У них могло и не быть секса с Имоджин, но их флирт начался  именно в тот роковой вечер. Внезапное первое прикосновение, а затем они посмотрели друг на друга как-то по-особенному – призывно и соблазняюще. Тогда-то он понял, чего ей хочется, хотя он тоже подстрекал ее, задержавшись чуть дольше, чем планировал. Я еще успею доехать до Инстоу. 
Все сделалось более серьезным после несчастного случая. Сара сломалась.
У них с Имоджин был секс всего пару раз. Но в последний момент он порвал с Имоджин и вернулся к Саре – какая бы она ни была, но это его жена, его семья. В общем, его вина и его ответственность, какими бы они ни были мучительными, являлись ерундой по сравнению с тем, что сделала она – Сара.
В нем вспыхнул гнев. Он попытался успокоиться, втянув носом сырой воздух. Что будет с ними дальше?
Лидия должна снова посещать уроки. Что из этого получится? Учителям, вероятно, сделалось стыдно за то, что они отстранили Лидию от занятий с такой поспешностью, и они звонили Муркрофтам, упрашивая «дайте нам шанс». Вопреки просьбам Энгус хотел попробовать отдать дочь в другое заведение или вообще перейти на домашнее обучение, но Сара была непреклонна и настаивала на школе «Кайлердейл»: мол, иначе та будет ощущать себя отверженной.
Но если она пойдет в «Кайлердейл» или куда-нибудь еще, то кошмар неминуемо усугубится и станет еще более отвратительным и безумным.
Похоже, что зимний шторм окажется неплохой декорацией для этих нелепостей – их жизни давно превратились в мелодраму, если не в дикий маскарад. И они – все трое – носят маски.
Волны хлестали утлую лодчонку, и Энгус обрадовался, когда достиг берега. Он выбрался на галечный пляж Торрана под маяком, оттащил лодку подальше от прилива и поставил мешки с покупками на камни. Внезапно из тьмы послышался голос Сары.
В свете налобного фонарика он увидел, как она бежит к нему. Даже в полумраке он понял, что она чем-то встревожена.
– Гас!
– Что такое?
– Бини!
Сара была в одной рубашке, промокшая насквозь. Дождь хлестал изо всех сил.
– Бини?..
– Он убежал!
– Как? Куда?
– Я красила стену в столовой, пришла Лидия и сказала, что не может его найти. Мы стали искать, везде смотрели – его нет. Он пропал!..
– Но мы же на острове.
– Энгус, мы его слышали.
– Что?
Блеснул маяк, залив все на секунду ослепительным серебристым светом, и Энгус успел разглядеть искаженное страданием лицо Сары. Он понял, что она имеет в виду.
– Он убежал в грязь? Господи!
– Он застрял, мы слышали его вой несколько минут назад!
Сара яростно жестикулировала на фоне черно-серого пространства, отделяющего Торран от Орнсея – бескрайнего простора из песка, камней и этих чертовых, опасных, засасывающих все подряд грязевых полей.
– Гас, мы должны что-то сделать!.. Лидия в истерике! Нельзя, чтобы он просто утонул, когда поднимется прилив.
– Ладно, – Энгус успокаивающим жестом положил руку на плечо Сары, и ее передернуло. 
Что еще за шутки. Что, по ее мнению, он собирался сделать? Ее глаза приобрели странное незнакомое выражение, которое она попыталась скрыть. И в этом выражении читалось: «Я тебя ненавижу». Из-за Имоджин, что ли, злится?
Он разберется с этим позже. А сейчас надо задвинуть отвлекающие мысли подальше. У него нет выбора.
– Я только переоденусь.
Энгус потратил пять минут на то, чтобы натянуть непромокаемые штаны, пропитанную водоотталкивающей жидкостью куртку и зеленые резиновые сапоги. Сара и Лидия уставились на него, когда он ввалился на кухню с веревкой, обмотанной вокруг пояса. Он закрепил на голове фонарик и затянул ремешок, чтобы тот не соскользнул. Погода совершенно испортилась. Как всегда на Скае, все затянуло густым туманом. Пожалуй, самые неблагоприятные условия, чтобы идти на грязевые поля.
– Гас, будь осторожен, пожалуйста.
– Конечно.
Он кивнул жене, ожидая от нее моральной поддержки, и она ответила нервной улыбкой. Совсем не убедительной. В который раз.
Подбежала Лидия и обняла его, отчего захрустели пластиковые водонепроницаемые штаны. Энгус опустил взгляд на свою единственную дочь, и его захлестнула волна любви и желания защитить ее.
– Но можешь и не… – начала Сара.
Вдруг она осеклась, все трое повернулись к усеянному дождевыми каплями кухонному окну и посмотрели на сумрачные грязевые поля. Ветер донес слабый, но явственный звук. Собачий вой. Достаточно громкий.
Его пес .
– Знаю, – буркнул Энгус, – я должен его найти.
– Папа, спаси Бини, пожалуйста-пожалуйста! Он может утонуть. Пожалуйста!
Лидия вцепилась в Энгуса, ее голосок дрожал от слез.
– Не беспокойся, Лидия, – произнес Энгус. – Я найду Бини.
Напоследок он недоуменно взглянул на Сару. В какую игру она играет? Что она еще насочиняла? Но опять же времени было в обрез. А Бини заплутал и потерялся в трясине – и его действительно надо спасать.
Энгус покинул кухню под резкие удары дождя. Ветер был абсолютно против него. А от Кайлерхеа по всему Слейту расползался туман.
Натянув пластиковый капюшон, Энгус побрел к дамбе, подсвечивая дорогу фонариком. Он тащился под настоящим зимним орнсейским ливнем, под которым ты промокаешь дважды: сперва он обрушивается плотной стеной сверху вниз, а потом отскакивает от камней и ила.
Проклятая грязь.
– Бино! – громко позвал он. – Бино! Бини!
Без толку. Ветер трепал его капюшон, и ничего уже не было слышно. Энгус сорвал капюшон с головы – придется промокнуть. Ничего, он справится. Но где же пес? Печальный вой Бини вроде бы доносился с южного края изогнутой Орнсейской бухты – как раз с ее противоположной стороны.
Но был ли это собачий вой? Кто там затаился? Как темно!.. Найти в грязевых полях шоколадного спаниеля было бы трудно даже в ясную лунную ночь. А сейчас и погода подкачала. Вдоль берега сгущался туман, скрадывая очертания острова. Огоньки деревни Орнсей исчезли, даже паб «Селки» был невидим.
– Бини! Где ты? Сони Бин! Сони!
Ничего. Из-за ветра дождь лил почти горизонтально, и ледяные капли впивались ему прямо в лицо. Энгус шагнул вперед, но нога поскользнулась на взявшемся, словно ниоткуда, покрытом тиной и водорослями камне. Он потерял равновесие и рухнул на колени, больно ударившись голенью о булыжник.
– Зар-р-раза! – он опустил руку в жижу, перенеся на нее вес, и встал: – Бини! Бини! Да где ты? Би-и-ини-и-и!
Медленно поднявшись, Энгус наклонился навстречу ветру. Отдышался, но тотчас наглотался капель. Он прекрасно понимал, что рискует собственной жизнью. Как там говорил Джош? «Зимой на Скае никто не услышит твоих криков». Он мог сломать себе ногу в этой вероломной грязи, утонуть, застрять.
Разумеется, Сара позвонит кому-нибудь – но на то, чтобы организовать поиски, уйдет где-то час, а вода возле Торрана поднимается очень быстро. За час он вряд ли утонет, но, оказавшись в ледяной воде, запросто замерзнет насмерть.
– Бини!
Энгус сверлил глазами пустоту, яростно вытирая мокрое лицо.
Здесь?
– Бини?
Да!
Он услышал собаку.
Сомнений нет – тихий, жалобный скулеж. Слабый, но доносится явно оттуда. Судя по звуку, пес находился ярдах в трехстах-четырехстах. Энгус достал второй фонарик и долго возился, прежде чем нажал на пластмассовую кнопку окоченевшими пальцами.
Так-то лучше. Энгус поднял фонарик в руке. Вместе с налобным фонарем получился мощный источник света. Направив оба луча в ту сторону, откуда шел звук, Энгус пристально вглядывался в призрачно шевелящийся туман.
Бини нашелся. Он казался тусклой тенью, но это был его пес – живой.
Бини увяз по шею в грязи.
Еще чуть-чуть – и он утонет. У Энгуса было несколько минут на то, чтобы добраться до собаки. Еще немного – и вода накроет его.
– Господи! Бини!
Жалобный вой. Пес умирает. Что будет с Лидией, если ее Бини погибнет? Да и самого Энгуса это серьезно подкосит.
Энгус попытался бежать, однако при каждом шаге он либо проваливался в грязь, либо поскальзывался. На одном влажном, покрытом водорослями булыжнике он едва не рухнул лицом вперед. Если он снова навернется, то расшибет череп о камни. И тогда сыграет в ящик вместе с Бини.
Вероятно, он поступил неправильно, настолько рискуя жизнью. Он подумал о натянутой улыбке Сары. Она что, подстроила все это? Нет. Глупости.
Надо сбавить скорость, но если он станет медлить, Бини утонет.
Может, ползком будет быстрее?
Энгус встал на колени и пополз по грязи. Невообразимо холодный дождь сыпался ему на шею и плечи, Энгус промок до костей. Его бил озноб, возможно, он ощутил первые признаки переохлаждения, зато он почти добрался. Еще пятьдесят ярдов. Сорок. Тридцать.
Бини умирал. Из грязи виднелась только его голова. Лучи фонарей осветили его морду – в глазах пса застыл ужас.
Энгус приближался. Он заметил какую-то плоскую деревянную поверхность, наверное, что-то вроде обломков утонувшего судна, полузанесенного илом за десятилетия. Тьма здесь царила практически непроглядная, но по деревяшке можно было подобраться как раз к тому участку, где застрял Бини.
– Тише, мальчик. Все хорошо. Я тут, Бини. Держись.
Энгус полз по склизкой жиже. Когда до собаки оставалось пять ярдов, у него в голове возник план: лежа на досках, протянуть руки и рывком выдернуть собаку из грязи.
Но вдруг Бини шевельнулся. Приливная волна ослабила хватку грязи, и пес забился, не то плавая, не то брыкаясь. Извиваясь и ерзая, он отодвигался все дальше и дальше от Энгуса – куда-то вверх, где начиналась галька.
– Бини! – заорал Энгус.
Он поднялся на одно колено, попытался встать, и доски под ним с треском рухнули.
Энгус моментально ушел под воду – мутную и ледяную. Внизу не было грязи, и Энгус в тяжелой одежде и сапогах барахтался, отчаянно стараясь дотянуться до досок, но те постепенно тонули в морской воде, перемешанной с песком. Он погрузился уже по шею, брыкаясь ногами в пустоте в поисках опоры.
На Торране, за грязевыми полями, моргнул во тьме маяк. Ослепительно-белый свет. После – тьма.

22

Где Энгус? Чего он так долго? Утонул, что ли? Надеюсь, да. Но при этом и нет. Я ничего уже не знаю.
Я стою у кухонного окна. Вокруг раскинулись унылые грязевые поля, за которыми лежит Орнсей. На Торран опустился такой густой туман, что мне почти ничего не видно. Я словно смотрю в космос – тоскливая, беззвездная пустота.
– Мама, а где папа?
Лидия дергает меня за рукав кардигана. Невинное дитя с дыркой вместо молочного зуба, синие глаза не мигают, худенькие плечи подрагивают от волнения. Я ненавижу Энгуса, но Лидия не может потерять отца таким образом. Может, мне не следовало отпускать Энгуса, но он всегда стремился помочь Бини, невзирая на невзгоды и опасности.
Струи дождя, подгоняемые ветром, хлещут в стекло.
Куда он запропастился? За окном – лишь серые размытые пятна. Еле пробивающийся лунный свет, затянутые туманные берега Орнсея. Больше ничего. Каждые девять секунд маяк, будто папарацци, дает вспышку, но в ее свете видна лишь влажная пустота.
– Мам, где папа?
Я беру Лидию за руку.
– С папой все будет в порядке. Он спасет Бини, но это очень трудно сделать, потому что сейчас ночь.
Хотела бы я себе верить. Я даже не знаю, живым или мертвым нужен мне муж?
Я до сих пор не пойму, как именно собака угодила в трясину. Они с Лидией шумно возились в столовой – они последнее время часто так делают – а я в комнате Лидии гладила белье. Потом Лидия закричала. Я прибежала в столовую, собака уже убежала, а входная дверь на кухне скрипела, качаясь под ветром туда-сюда.
– Где папа?
Возможно, Бини увидел крысу и погнался за ней? Или все дело в Лидии? Вдруг она его напугала и он удрал? С тех пор как Бини попал на Торран, он вечно трясся от страха, особенно его пугал дом.
– Мама! Это Бини, я его слышу!
Что? Действительно собачий вой? Я быстро подхожу к двери и распахиваю ее настежь. Ураган тотчас пытается загнать меня обратно – злобный ветер и яростный дождь. Я беспомощно ору изо всех сил – в сторону грязевых полей, песчаных отмелей, стоящих на якоре лодок и островерхих мрачных елок. Там сплошная пелена тумана.
– Энгус! Бини! Энгус! Бини!
С тем же успехом я могла бы кричать в угольную шахту. Или в закрытый и протекающий подвал. Вихри выхватывают мои слова и уносят прочь – к Арднамерхану и Саммер-Айлз.
Саммер-Айлз – Летние острова. Меня накрывает отчаяние. Трагедия опять нас настигла. Мы не смогли замести следы в Лондоне.
– Мама, а папа вернется? – спрашивает Лидия из дверей. – Он вернется, как Лидия?
– Да, конечно же, милая.
На ней розовые тонкие рейтузы и короткая джинсовая юбка. Ее кофточка с «Хелло Китти» слишком легкая, она простудится.
– Лидия, ступай, пожалуйста, в дом. Папа обязательно придет, не волнуйся, милая. Почитай пока что-нибудь. Папа скоро придет.
Лидия поворачивается и мчится в столовую, я бегу за ней. На подоконнике стоит наш дряхлый бакелитовый телефон, заляпанный краской. Старинная трубка кажется очень неудобной, а громоздкий наборный диск вертится еле-еле. Я набираю номер Джоша и Молли, но ответа нет – на другом конце провода тянутся обманчиво-спокойные длинные гудки.
Я звоню Джошу на сотовый. Опять неудача. «Привет, это Джош Фридленд. Если вы насчет работы – свяжитесь с компанией “Стронциан Стоун”…»
Я швыряю трубку. Я негодую, я зла на весь мир сразу. Кто нам поможет?
Гордон, лодочный мастер! Точно. В моем мобильнике есть его номер. Я бегу в спальню, хватаю из захламленной прикроватной тумбочки почти бесполезный телефон и мучительно жду, пока он включится. В спальне появляется Лидия. Она выглядит как-то не так. Волосы растрепаны сильнее, чем обычно. Безмятежно, как в трансе, она наблюдает за тем, как я трясу мобильник – включайся, включайся, скотина!  Под мышкой Лидия держит плюшевого леопарда Лепу. Она мнется и нерешительно говорит:
– Мама, а может, неважно, что будет с Бини? Кирсти ведь не вернулась, а если и Бини не вернется, будет не страшно, да?
– Лидия, дорогая, о чем ты? – я пытаюсь найти номер.
– А папа вернется, правда? Мам, прошу тебя! Лидия не возражает. Кирсти нет, и теперь неважно, что он сделал. Мы его вытащим из грязи?
Что?
Я в растерянности смотрю на нее. Из моих глаз вот-вот польются слезы. Еще секунда, и я разревусь: по моей Кирсти и по тому, что Энгус с ней сотворил.
Нет. Сара, займись телефоном. Его экран дружелюбно сияет в полумраке плохо освещенного дома. Сигнала нет. Разумеется. Нажав две кнопки, я попадаю в «КОНТАКТЫ». «Г» или «Ф», «Г» или «Ф».
Гордон Фрейзер. Вот его номер.
Я бегу в столовую, поднимаю старинную трубку, терпеливо накручиваю на диске 3, 9, 4, 6, и на другом конце линии идет гудок. Возьми трубку, давай, возьми трубку ! Внезапно сквозь треск помех я слышу голос – слабый, не очень приветливый, глухо звучащий сквозь бурю.
– Гордон Фрейзер.
– Гордон, это Сара Муркрофт с Торрана.
Мучительная пауза.
– Сара. Понял. Здрасте.
– У нас большая беда, – линия щелкает и булькает. – Умоляю вас.
– Я не… – Пшшшшш, – … аю вас.
– Гордон!..
– Сара?
– Гордон, нам нужна помощь.
Связь глохнет окончательно, пропадает даже шум статики, и я почти хочу разбить телефон об стену – в самый важный момент он сдох! Специально, что ли, подгадывал? Неожиданно я слышу свист помех – настолько громкий, что уху больно, а когда они пропадают, до меня доносится голос Гордона.
– Миссис Муркрофт, стряслось что-нибудь?
– Да!
– Что именно?
– Мой муж, Энгус, пошел на грязевые поля. У нас собака потерялась, и он решил ее спасти, когда вода была низко. Уже темно, и я переживаю – его так долго нет, и я не знаю, что делать, я боюсь за него, и…
– Значит, в грязи, говорите?
– Да.
– Возле Торрана и совсем один?
– Да!
На том конце линии – неодобрительное молчание.
– Ясно. Вы, миссис Муркрофт, успокойтесь. Я сейчас позову ребят из «Селки».
– Спасибо вам, спасибо!
Я вешаю трубку, прежде чем разговор не высосал из меня все соки. Я словно очутилась в смертельной компьютерной игре, и телефон – это твои проценты жизни, которые уменьшаются, а затем слышишь: «Бззз – игра окончена». Я оборачиваюсь и вдруг вижу Лидию. От удивления я чуть не сползаю по стенке.
Она тихо стоит за моей спиной. С бледным лицом. В ее широко открытых голубых глазах застыла печаль.
Но как ей удалось так незаметно передвигаться по дому? Здесь половицы скрипят от малейшего давления, и стены ходуном ходят.
Лидия находится в трех футах от меня и не шевелится. Ее личико совершенно белое, наверное, от тревоги.
Но как она сумела это сделать? Сколько Лидий притаилось в доме?
У меня почему-то возникает безумное подозрение, что в доме есть две одинаковые Лидии. Они играют в холодной темноте среди паутины и крыс, как Лидия и Кирсти играли в Лондоне, особенно в то последнее лето: «Это я, нет – я!» Смех девочек звенел по всему холлу, пока я выслеживала сперва одну, потом другую, а они прятались и старались запутать меня.
Глупости. Мой разум затуманивается, а сейчас мне нужна ясность.
– Папа вернется вместе с Бини, да?
Она смотрит хмуро и печально. Ей, должно быть, очень больно – лишилась сестры-близняшки, а теперь боится потерять собаку и отца. Это станет полным разрушением ее личности.
Я презираю Энгуса, но он должен выжить.
– Мам, ну, скажи, пожалуйста.
– Да!
Я становлюсь рядом с ней на колени и крепко ее обнимаю:
– Милая, папа скоро вернется, милая.
– Обещаешь?
– Честно. Миллион раз обещаю. Ладно, пошли в кухню, будем пить чай и ждать папу и Бини.
Но я этого не хочу. В действительности мне просто нужен предлог, чтобы всматриваться в окрестности через окно кухни. Пока я набираю в чайник солоноватую воду из-под нашего омерзительного крана, мои глаза яростно сверлят стекло.
Снаружи царит непроглядная тьма. Лишь порой на небе мелькнет луна, когда расходятся облака или туман. Из окна на прибрежную полосу падает жалкий свет от электрической лампы, и в этом никчемном мертвенно-бледном прямоугольнике я различаю зеленую траву и дорожку. Промокшее белье хлопает на веревке. Вой ветра не ослабевает. Похоже, что он может дуть неделями.
Пришла новая власть – зима. Стужа скоро даст о себе знать.
– Мама, мама!
Уколы света пронзают мрак. Автомобильные фары? А может, фонари на судах? Наверное, приехал Гордон и его товарищи. Да, я и впрямь вижу силуэты на пирсе, лучи фонарей находят друг на друга и скрещиваются, как военные прожектора, которые искали вражеские бомбардировщики над Лондоном. Люди явно собираются в море. Лодки огибают остров Салмадейр – они медленно плывут вдоль берега.
С одного суденышка бьет мощный луч, высвечивая воду и песчаные отмели. Ручной прожектор ощупывает грязь, я пытаюсь смотреть вместе с ним, но мне мешает туман.
Как они будут искать Энгуса в такой шторм? И волнуюсь ли я за него?
Да, и достаточно сильно. Может, это и неправильно, но мне надо, чтобы он уцелел. Уж тогда-то я ему устрою!
– Пошли в гостиную, – говорю я Лидии.
– Зачем?
– Здесь нечего делать.
– Мама, а что там за свет?
– Местные помогают папе, вот и все, милая.
Я хватаю ее за руку и тащу в гостиную. Огонь, оставленный без присмотра час назад, почти потух, и мы вместе возвращаем его к жизни. Лидия послушно и аккуратно подает мне поленья что поменьше, я подкладываю их в пламя, и оно разрастается до прежних размеров.
– Мама, а из чего бы ты хотела, чтобы был сделан дождь, если бы он был не из воды?
– Что-что?
Лидия задумчиво косится на меня. На ее красивом личике пятнышко копоти – на подбородке. Я улыбаюсь, пытаясь не думать ни про Энгуса, ни про Кирсти, ни про поцелуи, ни про объятия.
– Что? – переспрашиваю я.
– Если бы дождь был сделан не из воды, то из чего бы ты хотела, чтоб он был? – повторяет Лидия. – Лучше бы из цветов, верно? Это так красиво – все капли из цветов!
– Да.
– Или из людей, – она хихикает и добавляет: – Будет так смешно, мам, дождь из людей повсюду… Ой, смотри, СМОТРИ, прямо как радуга!
Она указывает на камин: один из языков пламени, вырывающихся из полена, двухцветный – пурпурный и синий. Мы наблюдаем за маленьким огоньком, а потом садимся на диван, укутавшись шерстяным покрывалом, которое пахнет Бини. Мы говорим о нем, но только в оптимистическом тоне, поскольку я хочу отвлечь Лидию. Она слушает меня, кивает и смеется, и я тоже, но внутри меня грызут печаль и злость.
Время тянется чересчур долго. Где Энгус? Конечно же, он пропал, они его потеряли. Я представляю себе ребят из «Селки», прочесывающих отмели с лодок, уставших, растирающих замерзшие руки, дующих в кулаки, избегающих смотреть друг дружке в глаза. Они понимают, что потерпели неудачу: «Его нигде нет, подождем еще…»
Выживем ли мы, если Энгус погибнет? Возможно, да. В конце концов, все закончится.
Пламя разгорается и опять тухнет. Я любуюсь дочерью, а она смотрит в очаг. Пламя отражается в ее сияющих голубых глазах.
– Сара!
Что?
– Господи!
– Папа!
Энгус стоит в дверном проеме гостиной, облепленный грязью: прямо «человек-грязь». Его глаза похожи на дырки в навозной куче, в глубине которых идет какая-то темная жизнь, но он живой.
Позади него – Гордон и мужчины из «Селки». Они смеются. Их голоса заполняют дом, от них пахнет соляркой, водорослями и тягучей маслянистой грязью.
Лидия спрыгивает с дивана и несется к отцу, но он удерживает ее на расстоянии и целует в лоб.
– Я знаю, что ты хочешь обнять меня, – говорит он и, шатаясь, направляется к дивану. – Я бы не советовал этого делать. Грязь воняет.
Лидия прыгает и верещит:
– Папа-папа-папа!
– Господи, мы думали… – Слова почти срываются у меня с языка, и я поспешно умолкаю.
Ради блага Лидии. Ради общего блага.
– Мы выловили вашего мужа футах в десяти от орнсейского пирса, – уточняет Гордон.
Энгус застенчиво подходит ко мне и чмокает в щеку. Я стараюсь не морщиться. Он окидывает меня странным, недоверчивым взглядом и заявляет:
– Там жуткий туман, что я даже не понимал, куда меня занесло.
Я обшариваю взглядом гостиную.
Собаки нет. Где она?
– Бини?
Лидия восторженно таращится на отца, но она тоже встревожена.
– Папа, а где…?
Энгус ненатурально улыбается.
– Бини? Он выбрался из грязи и сбежал!.. Он спасся, и завтра мы его поищем.
Я догадываюсь, что он лжет. Бини, может, и убежал, но нет никаких гарантий, что он выживет или найдется. Но я не развиваю щекотливую тему. Я ласково кладу руку на грязную щеку мужа. Я хочу ударить его. Очень сильно. Хочу вышибить из него дух и выцарапать ему глаза. Причинить ему боль.
Моя показная ласка – для Лидии и для Гордона. Для всех, кроме меня.
– Ты замерз, Энгус. Тебе нужна ванна!
– Горячая ванна, Сара, вот лучшее на Земле предложение, – соглашается Энгус. – Угости-ка Гордона и Алистера стаканчиком крепкого «Макаллана». Я им обещал в благодарность за… – он запинается, но сразу же продолжает: – За то, что помогали. Ладно, Сара?
– Да, – отвечаю я с неубедительной улыбкой.
Энгус осторожно проходит в ванную комнату, хлюпая при каждом шаге. Я слышу шум льющейся воды и оборачиваюсь к дочери:
– Лидия, милая, не достанешь стаканы?
Виски принесен и разлит. Мужчины извиняются за то, что они испачкали пол, я говорю «ничего-ничего», мы рассаживаемся на диване и на стульях, подкидываем дров в огонь. Мы выпиваем, а Лидия смотрит на мужчин, как на редких зверей в зоопарке. Гордон вертит головой, рассматривая полуокрашенные стены, и изрекает:
– Недурно вы потрудились. Прямо жилой вид. Здорово, что дом на Торране попал в хорошие руки.
Что мне сказать? Моя грусть заполняет комнату. Я вяло бормочу: «Спасибо» – на большее я не способна.
Мы молчим. Я слышу, как Энгус плещется в горячей воде, и поглядываю на дверь ванной комнаты. Теперь мы в безопасности, хотя сейчас над нами нависла реальная угроза.
Гордон начинает разговор про Торран, про Слейт и про гэльский колледж. Я с благодарностью присоединяюсь, я рада поболтать про что угодно – мне без разницы.
Что мне делать с Энгусом?
Алистер, мужчина помоложе, рыжий и чисто выбритый, с грубыми, но приятными чертами лица, берет третий стакан «Макаллана» и перебивает Гордона:
– Это – тонкое место. Так в старину говорили.
Гордон цыкает на него: Лидия сжалась в клубок и спит на диване, укрывшись мягким синеватым покрывалом.
Я потягиваю скотч, огонь мерцает. Я донельзя вымоталась.
– Что?
Алистер, похоже, немножко перепил. Он рыгает, извиняется и объясняет мне:
– Народ раньше называл Торран тонким местом. Короче, здесь духи ходят, – он усмехается и продолжает: – Настоящие духи, типа наш мир соприкасается с ихним.
– Ну и брехня, – возражает Гордон, внимательно глядя на меня, а затем на Лидию.
У меня складывается впечатление, что он хочет дать своему приятелю хорошего пинка.
– Нет, Гордон, правда, – говорит Алистер. – Я порой думаю, что они правы были. Типа, Громовой остров… да тут даже воздух особенный. Помнишь, как те городские пацаны удрали? Они испугались.
Алистер ничего не знает о нашей семье. Иначе бы не трепал языком почем зря.
– Да, на Торране можно увидеть другой мир, – Алистер ухмыляется и допивает скотч. – Так старики говорили.
Гордон Фрейзер громко и неодобрительно фыркает.
– Чепуха! Сара, я бы и слушать не стал.
– Ничего страшного, – я пожимаю плечами. – Вполне интересно.
Я не лгу. Древние суеверия и старинный фольклор меня не пугают – мне хватает своих кошмаров. Гордон смакует ароматный скотч, легонько кивает стаканом в сторону моей спящей дочери:
– А нам пора.
И они быстро отправляются домой. Я машу рукой их лодке, пока она не исчезает за Салмадейром. Маяк мигает им на прощание. Я замечаю, что нашу лодочку вынесло водой к перилам маяка, а мешки с покупками пропали – их утащил прилив.
Я возвращаюсь на кухню и открываю ящик стола, где лежат ножи.
Я смотрю на свой склад оружия. Лезвия блестят. Я люблю, когда они постоянно остро наточены.
Не дотронувшись до ножей, я задвигаю ящик обратно. У меня что, фантазии насчет убийства?
Я пересекаю холл и открываю дверь ванной комнаты. Он полощется в воде, трет мочалкой мускулистые руки, его черная от волос грудь – вся в белых потеках мыльной пены.
Мне физически отвратительно его присутствие.
– Придется тебе опять ехать в магазин, – заявляю я. – Завтра. Ты оставил покупки возле лодки, а их унес прилив. Мы на мели.
– А? – переспрашивает он.
Мне понятно его удивление. Я прямо вижу, как у него в голове крутятся шестеренки.
Я чуть не умер, спасая собаку, а она про какой-то супермаркет! 
Но я уже не могу притворяться. Мне надо выгнать его с острова, чтобы у меня появилось время подумать. Как разобраться с ним раз и навсегда.
– Завтра. В магазин. Ну, спасибо.

23

Утром мы ищем Бини. Мы кружим по Торрану, и Лидия кричит во весь голос:
– Бини! Бини!
Сейчас прилив. Не думаю, что несчастная собака выбралась из тины. Но Лидия не сдается:
– БИНИ!
Пока мы оглядываем водные просторы, озерные чайки, клюющие раковины моллюсков на берегу, орут на нас кошачьими голосами. Они отпрыгивают подальше, когда мимо пробегает дочь. Она кричит, зовет.
И плачет.
– Пойдем, – говорю я, обнимая ее вздрагивающие плечи. – Я уверена, что Бини в порядке. Вероятно, он убежал в лес. Мы развесим повсюду объявления.
– Он не вернется, – дочь сбрасывает мою руку. – Он умер. Он никогда НЕ вернется.
И она убегает в дом. Я не представляю, как ее утешить. Весь мир безутешен – от печальных серых тюленей на Салмадейре до плачущих мокрых рябин Камускросса.
Время летит незаметно. Лидия читает у себя в комнате, а я крашу стены. Сама не знаю почему. У меня есть смутная идея, что нам надо закончить ремонт и продать дом. Чем скорее, тем лучше.
Я решаю передохнуть и направляюсь на кухню – смыть краску с пальцев. Выглядываю в окно и замечаю лодку и Энгуса в ней. По темной воде пролива тянется белый кильватерный след, как мел по доске.
Он стоит в лодке, положив руку на румпель, и таращится прямо на меня. Он пришел за нами. И принес покупки из магазина, как я ему и велела.
Во мне просыпается ненависть. Я начинаю надеяться, что идиотская лодка наткнется на незаметный базальтовый блок, порвется и затонет. Куда подевалось мое желание быть логичной и вооруженной доказательствами? Я уже не собираюсь выяснять отношения с глазу на глаз – нет, я хочу спокойно наблюдать, как он тонет в ледяной воде, и даже не пошевельнусь. Ни капельки. Буду просто смотреть, как превращаюсь во вдову.
Естественно, лодка не тонет. Энгус успел приноровиться к жизни на острове. А после вчерашнего приключения на грязевых полях он, вероятно, помешан на технике безопасности. Умело сбросил скорость, ловко и аккуратно причалил свое оранжевое резиновое суденышко и вышел на серую гальку. Вытащил моторку выше самого высокого прилива, вынул из нее два вместительных «ко-оповских» пакета и теперь поднимается по склону к дому.
Он шагает быстро и как-то угрожающе. Меня охватывает тревога.
Знает ли он то, что я задумала? Неужто он такой догадливый? И если он почувствовал мою враждебность, как ему удалось проследить за ходом моих мыслей?
Он приближается. С безошибочной целеустремленностью. Я отодвигаюсь к столу и внимательно смотрю на сверкающие ножи. На сей раз я вытаскиваю нож. Самый большой и острый. Я прячу его за спиной. Я понимаю безумие своего поступка, хоть его можно объяснить. Это правильно. Это именно то, что нужно. 
– Привет, – хрипло и грубо произносит он, переступив через порог кухни и поставив пакеты на пол.
Он не улыбается. В моей потной ладони неловко зажат нож. Смогу ли я им воспользоваться? Хватит ли меня на то, чтобы заколоть собственного мужа?
Пожалуй, да.
Если он пойдет к Лидии – определенно, да. Вдруг он вообще не прекращал свой разврат? Может, он называет ее Кирсти, играя в то, что его любимица до сих пор жива?
Неужели все беды из-за него?
– А где Лидия? – спрашивает он.
Со своей щетиной он сейчас похож не на красавчика, а на негодяя. Как преступники из теленовостей – «сталкивались ли вы с этим человеком?»
Кто его знает?..
Что он делал с Кирсти? Как он мог, как он осмелился? И давно ли? Полгода? Год?
– Она спит, – отвечаю я.
Я вру. Лидия читает книгу в своей комнате. Но я не подпущу его к нашей единственной дочери. А если он попробует, я действительно пущу нож в ход.
– Она измаялась, Гас, и я считаю, что не надо ее трогать, пусть отдохнет.
– А как она? Нормально? Ну, ты поняла, о чем я.
– Да, – киваю я. – С учетом обстоятельств с ней все нормально. Энгус, прошу тебя, пусть спит. Ей опять надо идти в школу, и ей необходимо расслабиться.
Как мне тяжело говорить «прошу тебя» этому мужчине. Он чудовище. Рядом со мной – бесчувственный жестокий монстр, и я хочу, чтобы он исчез.
– Ясно, – бурчит он, глядя мне прямо в глаза.
Ненависть электрическим разрядом мелькает между нами, он даже и не пытается ее скрыть. На Салмадейре громко каркают во́роны, а мы находимся здесь, на нашем собственном острове и исходим ненавистью. Мы оба рады вцепиться друг другу в глотку, но я все еще толком не понимаю, за что он  ненавидит меня  – может, оттого, что я разгадала его тайну?
Наверное, поэтому он так злобно глядел на меня, когда я призналась ему, что Кирсти на самом деле – Лидия. Он сообразил, что я его почти раскусила.
Он поворачивается и идет в столовую.
– Энгус, я думаю… – начинаю я.
– Что?
– Пока ты ездил в магазин, я предположила…
Надо ли мне сейчас упоминать о своих подозрениях? Нет. Нельзя просто взять и наорать на него – в этот воскресный полдень, на полуотремонтированной кухне, в доме, где мы надеялись жить долго и счастливо.
В холодильнике лежат треугольники плавленого сыра «Дэйрили» – завтрак в школу для Лидии, на полках выстроились коробки с «Хрустящими ореховыми хлопьями». Когда-нибудь мне следует предъявить ему обвинение и сказать: «Ты к ней приставал », но еще рано, не сейчас. Лидия слишком травмирована от пережитого. Пусть завтра она пойдет в «Кайлердейл» и окунется в обычную школьную жизнь, иначе мы не спасемся никогда.
– И?.. – Энгус в нетерпении замирает. – Что ты предположила?
Его джинсы испачканы машинным маслом. Он выглядит совсем неопрятно, если не неряшливо. Совершенно не похож на себя. А может, как раз похож на настоящего себя.
– Энгус, между нами не все гладко. И я думаю – ради Лидии, да и нас всех – может быть, ты сможешь провести пару дней на большой земле? – говорю я и крепче сжимаю нож за спиной.
Он прищуривается, будто давно знает о моих планах, и ему на это абсолютно наплевать.
– Ладно, – бросает он. – Хорошо. – Его карие глаза темнеют, и он раздраженно добавляет: – Возьму, что мне нужно по работе, сниму комнату в «Селки». Зимой они вообще ничего не стоят.
Все оказалось совсем не трудно. До меня доносится скрип половиц в гостиной, затем шуршание бумаг, которые Энгус запихивает в рюкзак.
Потом он направляется в спальню, явно роется в гардеробе и лезет в «сундук». Шаги стихают. Значит, он вправду уйдет?
Я кладу нож обратно в ящик и с облегчением вздыхаю.
Я слушаю крики чаек за дверью и шум ветра. Ровно через десять минут в кухне появляется Энгус.
– Пожалуйста, обними за меня Лидию, – говорит он.
Его злости нет и в помине, он выглядит более спокойным, даже печальным, и непроизвольно меня охватывает дурацкий приступ сочувствия – сочувствия к мужчине, которого когда-то любила, к отцу, потерявшему дочерей. Но затем я вспоминаю, что он сделал, и мое сострадание мигом улетучивается.
– Хорошо, – отвечаю я.
– Спасибо, – произносит он. – Лодку я возьму, но ты сможешь в отлив перейти поля и забрать ее. Вам, девчонки, нужна лодка, чтобы добираться до школы.
– Да.
– Ну, пока, Сара.
– Пока, Энгус.
Он смотрит на меня. Презрительно? Или это вина? Или отчаяние? А может, равнодушие…
– Счастливо.
Он снова кивает – неторопливо, серьезно, словно мы видимся последний раз в жизни. Надевает рюкзак, распахивает ногой дверь, широкими шагами спускается вниз, к лодке, и запускает мотор. Я наблюдаю за ним, чтобы убедиться, что он действительно ушел, но как только лодка скрывается за мысом Салмадейра, в кухню врывается Лидия. Она босая, в бледно-желтых рейтузах и заплаканная.
– Где папа? Он зайдет со мной поздороваться? – спрашивает она.
Что я могу ей сказать? Ничего. В пылу гнева я забыла, что Лидия любит отца. Несмотря ни на что. Поэтому я мягко обнимаю ее, кладу руку на ее светлую головку, и мы обе – мать и дочь – смотрим на холодное море.
– Папе надо работать, – отвечаю я наконец.
Лидия поворачивается и поднимает на меня просительный, умоляющий взгляд. В голубых глазах плещутся тоска и недоумение.
– И он не зашел сказать мне «здрасте»? Почему, мама?
– Дорогая…
– И он не сказал «до свидания»?
– Милая…
Она теряет голову:
– Он не сказал мне «до свидания»!
Внезапно она выскальзывает из моих объятий и выбегает в открытую дверь. Она мчится по дорожке через мокрый папоротник и вереск, летит вниз, к маяку, и пронзительно кричит:
– Папа! Папочка! Вернись!
Но лодка, показавшаяся из-за мыса, уплыла уже слишком далеко, и он стоит к нам спиной. Тонкий детский голосок тонет в шуме волн и ветра – Энгус не слышит, как она кричит и рыдает.
– Папа, вернись ко мне, папа!
В небе парят чайки, уныние сдавливает мне горло, но я пытаюсь держать себя в руках. Я замечаю, что одинокая серая воро́на явно наблюдает за Лидией. Птица сидит на корявой рябине возле маяка.
А другие воро́ны – из стаи – пикируют вниз, они выклевывают языки новорожденным ягнятам: те потом не могут сосать и сегодня же умрут от голода.
Моя маленькая девочка заходится в пронзительном визге.
Это уже чересчур! Как бы она не бросилась в воду! Я бегу к ней со всех ног, беру ее за руку и сажусь на корточки.
– Дорогая, у папы важные дела, но он скоро вернется.
– Он пришел и ушел, и не сказал «здрасте» или «пока-пока», он не любит меня!
Я не выдержу этих мучений больше ни секунды. Я довольствуюсь ложью:
– Он тебя очень-очень  любит. Но он сильно занят, милая. Пожалуйста, поверь мне. А знаешь, давай мы с тобой приготовим на завтра все, что нужно в школу, и испечем печенье. Пряничных человечков!
Я приняла решение. Мы сделаем печенье и бисквиты. Приготовим замечательных пряничных человечков. Что там в рецепте? Двууглекислый натрий, сахарные серебряные шарики, обычный сахарный песок, масло и имбирь.
Мы направляемся к дому.
Но, увы, человечки выходят сплошь некрасивыми. Не то инвалиды, не то бесформенные зверюшки. Я стараюсь, несмотря на отчаяние, шутить по поводу уродцев, лежащих на горячей проволочной подставке, но Лидия испуганно смотрит на них, трясет головой и убегает в свою комнату.
Ничего не помогает. Все бесполезно.
Я задумываюсь насчет любви Лидии к отцу. Если она знала, что он вытворял с Кирсти, как она может настолько  его любить? Искренне? Может, она ничего не видела, и Кирсти ей просто рассказала? Или развратных действий как таковых не было? Или вообще ничего не было, и я поторопилась с выводами? Минуту во мне бушуют сомнения, сбивая с толку, у меня подкашиваются ноги. Что, если я ошиблась? Была настолько ослеплена яростью и страданием и пала жертвой клише: педофилия, современная охота на ведьм?
Нет. У меня есть слова Лидии, есть доказательства из моей собственной памяти и еще – научное обоснование от Сэмуэлса.
Похоже, я не могу признаться себе, что десять лет я жила – и любила – человека, который оказался способен приставать к собственной дочери. И кто я после этого?
Я иду на улицу, вытряхиваю пряничных человечков в компостную кучу и смотрю поверх зловонной грязи в сторону Орнсея.
Пусто.
Спустя час начинается отлив. Мы с Лидией переходим через грязевые поля, под нашими резиновыми сапогами хрустят мертвые крабы. Мы забираем лодку от пирса возле «Селки», плывем домой. Вечером мы читаем книги. Когда Лидия засыпает, я глажу ее школьную форму, возле меня стоит бутылка вина. Я открыла в доме половину окон, невзирая на холод.
Потому что мне нужен морозный воздух, чтобы сохранить ясность рассудка. Правильно ли я делаю, посылая ее обратно в «Кайлердейл»?
Когда мы еще общались, Энгус почти убедил меня, что ей не нужно туда возвращаться. Но школьная секретарша твердила, что все изменится к лучшему. Кроме того, я уверена, что пока мы не найдем новый дом, домашнее обучение сделает Лидию еще более одинокой – она ведь не будет покидать остров.
Я дам «Кайлердейлу» последний шанс. Но я волнуюсь. Я слушаю, как волны набегают на гальку. Вдох-выдох. Шум моря похож на дыхание ребенка с высокой температурой.
Наконец я заползаю в кровать и сплю без всяких сновидений.
Утреннее небо – серое, как гусь. Ворча, я одеваю Лидию в форму, хотя все, чего хочет Лидия, – это сидеть дома и спрашивать меня, где папа.
– Он скоро придет.
– Точно, мама?
Я натягиваю на нее джемпер через голову и вру:
– Да, дорогая.
– Мам, я не хочу в школу.
– Ну, дорогая…
– Эмили меня ненавидит. И все остальные тоже. Она думает, что со мной что-то не так.
– Нет, милая. Она просто дурочка. Давай-ка наденем ботинки. Сегодня ты можешь обуться сама. Ты целую неделю не была в школе, а теперь пора учиться. Все будет хорошо.
Сколько можно врать собственной дочери?
– Мама, они все меня ненавидят, – повторяет она. – Они думают, что Кирсти со мной, а раз она умерла, то я привидение.
– Хватит, дорогая. Не надо об этом думать. Мы сейчас отправимся в школу, там все уже забыли.
Но когда мы вылезаем из лодки, садимся в машину и проезжаем пару миль по извилистой дороге на побережье в сторону «Кайлердейла», становится ясно, что никто ничего не забыл. Я вижу это по очень смущенному взгляду секретарши, которая как раз выбирается из своей «Мазды».
Мы с Лидией поднимаемся по ступеням и идем по коридору с жизнерадостными фотографиями детей на летних экскурсиях и двухъязычным списком: «Правила нашей игровой площадки» – «Riaghailtean Raon-Cluiche ». Мои самые худшие опасения подтверждаются. Мы создаем вокруг себя зловещую, напряженную атмосферу.
– Я не хочу туда, мама, – умоляет меня Лидия и прижимается лицом к моему животу.
– Ерунда. Не волнуйся, милая.
Мимо нас проталкиваются другие дети.
– Смотри, они спешат в класс, и тебе нужно поторопиться.
– Они не хотят, чтобы я там была.
И она абсолютно права. Как у меня только язык поворачивается лицемерить? Враждебность кажется чем-то осязаемым. Если раньше дети в основном не обращали на нее внимания, то сейчас они выглядят испуганными. Пока я веду Лидию в класс, какой-то мальчик показывает на нее и что-то шепчет, две белобрысые девочки пятятся от нее назад. Сегодня в «Кайлердейле» ей придется выживать без меня.
Я прикрываю глаза, чтобы утихомирить эмоции, и направляюсь к машине. Я стараюсь не думать о Лидии, которая совсем одна в школе «Кайлердейл». Если этот день окажется для нее очередной пыткой, я заберу ее, и мы покончим с этим. Но пока я хочу попытаться – еще раз.
Мне нужно ехать в Бродфорд – поработать и подумать о будущем. Я гоню машину – быстро, жестко, вписываясь в обледеневшие повороты, как местная жительница, а не как пришлые туристы.
Я акклиматизировалась, причем лучше некуда.
– Капучино, пожалуйста.
Начинается моя обычная рутина – кафе, двойной капучино, отличный Интернет. Напротив, по диагонали, расположен «Ко-оп», мой столик у окна, за ним – парикмахерская «Скиззорз» и рыболовный магазин «Хиллъярд», где продаются непромокаемая одежда, гарпунные ружья, наживка ведрами и ловушки для лобстеров. Их покупают наркоторговцы, по крайней мере, так говорят. Я видела в проливе их лодки, они проверяли ловушки для лобстеров, в которых якобы хранились героин и кокаин. Я сперва не верила слухам, но потом заметила рыбаков на «БМВ» в Уиге и в Форт-Уильяме и резко сменила свое мнение.
Все здесь более мрачное, чем кажется на первый взгляд. Порой вещи и отдаленно не похожи на то, что ты о них думаешь, а порой то, что ты считаешь реальностью, даже не существует в природе.
Мама, я теперь невидимка? 
Я открываю ноутбук и, потягивая кофе, отсылаю целую кипу неотложных писем, а затем провожу небольшое исследование в области защиты детей и жестокого обращения родителей. Это тяжко – мне попадается много слов, которые я бы не хотела читать. «Полиция», например. Через час я связываюсь со своим солиситором – готовлюсь к разделу имущества и разводу. К перемещению от «папы».
И вдруг я чувствую в кармане джинсов вибрацию. Я вынимаю мобильник и сглатываю привкус тревоги.
Шесть пропущенных звонков.
И все – из «Кайлердейла». За последние двадцать минут. Я ставила телефон на беззвучный режим и проворонила вибровызовы – настолько была поглощена Интернетом и своими размышлениями.
Во мне будто что-то ломается, и меня пронзает ужас: я понимаю, что с Лидией случилась беда. Я должна спасти ее. Я швыряю деньги на стол, выбегаю из кафе, прыгаю в машину. Газ в пол – и обратно на полуостров Слейт.
Я разгоняюсь до предела: овцы в мокрых полях вдоль дороги бросаются в разные стороны, из-под колес летит гравий, меня заносит на поворотах. Возле «Кайлердейла» я торможу. Сейчас школьная перемена, и до меня доносятся громкие голоса – дети то ли скандируют, то ли поют.
«Боган, боган, боган!» Во дворе полно учеников, они куда-то тычут пальцами и твердят, как заведенные: «Боган, боган!»
Ясно. В основном они сгрудились у беленой кирпичной стены и смотрят в окно на первом этаже. Да что у них вообще происходит?
Я распахиваю ворота на игровую площадку, что в обычное время запрещено, но сейчас экстремальная ситуация, и мне наплевать. Я протискиваюсь сквозь толпу школьников, а они все орут и повторяют, как безумные, под окном в беленой кирпичной стене: «Боган! Боган! Боган!»
Кто-то из учителей пытается успокоить детей, но они неуправляемы – они в панике, в истерике и не слушаются взрослых. Что случилось? В чем дело?
Я подбегаю к окну и заглядываю через стекло. В комнате – не то в офисном помещении, не то в классе – сжалась в углу Лидия.
Она совсем одна, она прижала ладони к ушам, чтобы не слышать жуткой какофонии, этой коллективной травли. По ее лицу струятся слезы, она беззвучно плачет в своей пугающей манере, и я стучу в стекло, пытаясь дать Лидии понять – я здесь, мама пришла – но Лидия не смотрит, а дети верещат «Боган! Боган!».
Я чувствую чью-то руку на плече и оборачиваюсь. Салли, школьный секретарь, обращается ко мне:
– Мы целый час пытались до вас дозвониться, мы…
– Что с Лидией?
– Никто не знает, но дети в классе во время урока очень испугались. Я весьма сожалею, но нам пришлось изолировать Лидию. Чтобы защитить ее, мы отвели ее в канцелярию, пока вы не приедете.
– Изолировать? Защитить? – Я вне себя от бешенства. – От чего ? Вот как вы ее защитили – заперли одну-одинешеньку?!
– Миссис Муркрофт…
– Да вы хоть подумали, как ей сейчас страшно?!
– Но, но… послушайте, миссис Муркрофт. С ней была учительница. Она ненадолго покинула канцелярию. Мы очень беспокоимся. Мы решили позвонить вашему мужу, но…
Внутри меня все кипит, я сейчас врежу этой корове. Но в итоге я просто врываюсь в школу и рычу на молодого парня: «Где моя дочь? Где канцелярия?» Он открывает рот и молча показывает рукой направо. Я бегу в том направлении. Влетаю в пустой класс, спотыкаюсь о пластиковые детские стульчики и ведерки из папье-маше, и вот я – в другом коридоре и вижу – с табличками «Канцелярия» и «Paipearachd Oifig», и меня тошнит – насколько ненавижу гэльский язык.
Дверь не заперта, я поворачиваю ручку, и она открывается. Внутри Лидия: она забилась в угол, закрывая уши руками, светлые волосы прилипли к мокрому от слез лицу. Лидия поднимает голову и смотрит на меня, отнимает руки от ушей и, всхлипывая от облегчения, хрипит:
– Маааа-мааа!
Ужас в ее голосе и собственное чувство вины режут меня, словно нож.
– Что случилось, милая, что?
– Мама, они кричали и гнали меня, они выгнали меня сюда, они меня заперли, я очень испугалась, и…
– Теперь все в порядке, – я крепко прижимаю к груди ее маленькое тельце, стараясь лаской выгнать из нее и страх, и тяжелые воспоминания.
Я приглаживаю ее пряди, убирая их с лица, целую ее – раз, другой, третий – и говорю:
– Я забираю тебя отсюда прямо сейчас.
Она моргает, надеясь и не веря. Она совсем-совсем несчастная.
– Давай, милая, – я легонько тяну ее за руку.
Мы открываем дверь и идем обратно к школьным воротам. Нас никто не останавливает, никто даже не заговаривает с нами, все молчат. При виде нас пунцовые от стыда учителя застывают на пороге своих классов. Воцаряется тишина. Я распахиваю последнюю стеклянную дверь навстречу свежему морскому воздуху. Сейчас нам надо преодолеть путь до парковки – продраться сквозь строй детей, запертых на площадке, окруженной забором из сетки-рабицы.
Но они уже не орут, они все угомонились. Они лишь следят за нами: несколько рядов удивленных безмолвных школьников.
Я залезаю в машину, пристегиваю Лидию, и мы молча едем по извилистой трассе в Орнсей. Лидия начинает говорить только тогда, когда мы плывем на Торран.
– А мне завтра надо опять идти в школу?
– Нет! – выпаливаю я, пытаясь перекричать звук подвесного мотора и возбужденный плеск волн. – Хватит. Мы найдем тебе другую школу.
Лидия кивает, ее лицо скрыто капюшоном. Когда мы подплываем к маяку, она отворачивается и смотрит на воду. О чем она думает? Что она пережила? Почему взбесились дети?
Когда мы пристаем к острову, я вытягиваю лодку на сушу, и мы с Лидией идем домой.
Очутившись на кухне, где я разогреваю консервированный томатный суп, нарезаю «солдатиками» хлеб и мажу его маслом. Привычная пища. Помогающая успокоиться.
Мы с Лидией сидим за обеденным столом в нашей столовой, где на стене нарисован шотландский танцор. Меня что-то пугает в этой картинке – сильнее, чем обычно. Суть в том, что рисунки возвращаются. Я закрасила их почти до половины, но танцор и русалка видны из-под всех слоев краски. Надо было взять кисть побольше.
Танцор глядит на меня, бледный и загадочный.
Лидия почти не пробует суп. Она макает хлеб в тарелку и съедает половину «солдатика». Красная томатная жидкость похожа на кровь.
Моя дочь опускает голову и спрашивает:
– Можно мне пойти в свою комнату?
Мне хочется сказать ей «да». Пусть выспится и забудет этот день. Но сперва мне нужно кое-что выяснить:
– Что кричали дети в школе? Что значит «боган»?
Лидия смотрит на меня как на идиотку. Она успела немного выучить гэльский, а вот я оплошала.
– Это значит «привидение», – объясняет она и повторяет: – Можно мне пойти в комнату?
Я борюсь с паникой. Я съедаю ложку супа и киваю на ее тарелку.
– Пожалуйста, еще две ложечки, за маму.
– Ладно, – говорит она. – Да, мамочка.
Она безропотно съедает ровно две ложки, отбрасывает ложку и выбегает из кухни. Я слышу щелканье и жужжанье айпада. Пусть поиграет. Пусть делает то, что ей нравится.
Следующие час или два я развлекаюсь составлением планов бегства, сидя за столом с бумагами и ноутбуком. Мы не можем позволить себе вернуться в Лондон, да меня туда и не тянет. А если забрать Лидию и пожить у мамы с папой хотя бы месяц? Но дом в Инстоу тоже полон воспоминаний.
Я прокручиваю в голове сегодняшние события в школе.
«Боган, боган, боган, боган! Привидение, привидение, привидение, привидение!»
Почему они кричали «боган»?
Нет. Сейчас я должна переключиться на другое.
Итак, чем я занята? Я составляю Планы На Будущее.
Я бы с удовольствием осталась на Скае. Я подружилась с Молли и, вероятно, смогу снять домик возле Орнсея, чтобы быть к ней поближе. Но опять же, пожалуй, это безумие. Затягивать пребывание здесь – нелепо.
Факт в том, что у меня нет идей, что делать. Как нам выбраться отсюда?
И что особенно плохо, придется говорить с Энгусом. Продадим мы Торран или будем сдавать остров в аренду? Мы с Лидией запросто проживем на сумму, вырученную за Торран. Но имеем ли мы право на эти деньги? И что должен получить Энгус – после того, что он сделал?
Энгус… Он должен сидеть в тюрьме.
Я откладываю ручку в сторону и тру усталые глаза. Мне нужно лечь. Я закрываю ноутбук и плетусь в спальню, в которой когда-то обитали мы с Энгусом. Там есть зеркало – последнее большое зеркало в доме. Остальные мы спрятали – они очень тревожили Лидию.
Я разглядываю свое отражение. Дневной свет мрачный и вялый. Я выгляжу паршиво. Худая, чуть ли не кости торчат. Мне следует ухаживать за собой.
Я смотрю на отражение. Там появляется Лидия с Лепой в руках. Забрела, должно быть, ко мне в спальню. Она улыбается – воспряла духом. Бойкая, свежая, ясная улыбка.
Я поворачиваюсь и смотрю на дочь – реальную, не отражение. Стоящую в моей комнате. Тихую и одинокую.
– Привет. Лучше себя чувствуешь?
Но ее улыбка гаснет, и выражение лица мгновенно меняется.
И тут я понимаю, что в ее руках нет плюшевого леопарда.

24

Я смотрю на дочь, а она – на меня. В ее глазах застыл немой вопрос. Она почему-то кажется младше, словно переместилась назад во времени – в тот год, когда обе девочки были живы и им исполнилось шесть лет, пять, четыре и дальше, дальше, дальше. Я вспоминаю Девон, как они дурачилась на пляже, толкаясь боками, память затягивает меня в свой водоворот. Мне страшно, голова кружится: я вижу прошлое.
Они обе здесь. Это невозможно вынести.
– Лидия.
– Да, мама.
– Во что-то веселое играешь?
– Не понимаю, мам.
– С Лепой, дорогая, со своим леопардиком. Это ведь игра какая-то?
Я оборачиваюсь и снова проверяю зеркало. Мы обе там – мать и дочь, Сара Муркрофт и ее единственный ребенок, Лидия Муркрофт. Маленькая девочка в ярко-желтых рейтузиках и джинсовой юбке с вышитой спереди красной птичкой.
Ее руки пусты. Но в зеркале она держала Лепу. Я точно помню. Или нет? И она улыбалась улыбкой Кирсти – лукавой и озорной. В зеркале было отражение Кирсти. Близняшки любили Лепу и дрались из-за него. Наверное, и сейчас дерутся. Как дрались в моей матке, как сражались за мое молоко.
Они обе  здесь, в тусклой белой комнате с окном, из которого виднеется пасмурное небо и черно-синее море.
Они дерутся, выясняя, кто из них жив, а кто умер. И так без конца.
Меня шатает, и я опускаюсь на кровать.
– Мама, что с тобой?
– Ничего, дорогая, я в порядке. Мама просто немножко устала.
– Ты какая-то не такая.
Меня бьет озноб. Дом никак не может прогреться, будто безжалостное Северное море обглодало фундамент и стены до костей, но это – иной холод, и такого раньше не было – дыхание вырывается у меня изо рта туманным облачком.
– Ну и мороз, – произносит Кирсти.
– Да, – говорю я, вставая. – Давай разведем как следует огонь в гостиной.
Я беру ее тоненькую ручку. Она ледяная, как у мертвеца. Я вспоминаю, как той ночью в Девоне я летела вниз по ступенькам посмотреть, что с Кирсти, а потом держала ее за все еще теплую руку и отчаянно пыталась нащупать пульс.
В комнате что, действительно Кирсти? Меня гложут сомнения. Я обвожу взглядом комнату – белые стены, распятие рядом с нарисованным шотландским вождем, старинные окна с подъемными рамами. Во дворе колышется мокрый зеленый вереск. Поднимается ветер – немногочисленные корявые деревья, растущие на Торране, гнутся.
– Пошли, Муми-тролль.
Мой голос звучит скрипуче. Я пытаюсь не показывать Лидии, насколько мне страшно: я боюсь этого дома. А еще – острова Торран и того, что с нами творится.
Я боюсь собственной дочери.
Мы возвращаемся в гостиную, и Лидия усаживается на диван. Сейчас она вполне спокойна, даже безмятежна, несмотря на травму, полученную в школе.
Я наклоняюсь и запихиваю дрова в ненасытный огонь. В отличие от Лидии мне очень тревожно. Ветер неустанно гремит оконными стеклами, и все эти странные моменты сливаются воедино. Я неотрывно гляжу на пламя. Что же мне примерещилось? А что случилось с Эмили Дюрран? Что она кричала про зеркало?
И сегодняшний случай в школе. «Боган, боган, боган». Привидение. 
Но я в них не верю. Хотя в зеркале была Кирсти. А Кирсти – точная копия Лидии. Значит, это была и Лидия. Похоже, что близняшки – призраки друг дружки.
Лидия – живой призрак Кирсти.
Получается, что я живу среди привидений.
Почему бы мне в них не верить?
Но нет – привидений не бывает.
А в зеркале была Кирсти. Вернулась поздороваться. Поговорить с мамой.
Мама, ты позволила мне спрыгнуть. Это все из-за тебя. 
Она права. Отчего я их тогда бросила? Почему я не следила за дочерьми? Ответственность за происшедшее лежит на мне. Энгус задержался в Лондоне, и я должна была смотреть за девочками. Почему ничего не замечала? Какая же я недогадливая! Я не смогла бы разглядеть признаки «повышенных степеней развратных действий».
Мама, почему ты его не остановила? 
– Ты не виновата, – громко заявляет Лидия, и у меня от изумления разжимаются руки. Сырое полено падает на грязный ковер.
Я оборачиваюсь к дочери.
– Что?
– Я про школу, – говорит Лидия. – Ты не виновата, это Кирсти. Она часто возвращается. Приходит и пугает меня.
– Лидия, глупышка! – Я поднимаю полено и кладу в огонь.
Пламя трещит, ревет, но не прогоняет холод, и если я отойду на четыре ярда от камина, у меня снова изо рта пойдет пар. Что за склеп!
– Лидия, мы скоро уедем, поэтому не надо тебе больше переживать!
– Чего?
– Мы переезжаем, дорогая.
– С острова?
– Да.
Ее лицо мрачнеет. В глазах отражается не то грусть, не то страх.
– Но, мам, ты же хотела, чтобы мы здесь жили, и говорила, что все будет лучше, чем раньше.
– Знаю, но…
– А Кирсти? Она же здесь. И Бини тоже, нам нельзя их тут оставлять. А папа…
– Но…
– Я не хочу никуда ехать, если папа не поедет!
Ее нервозность опять усиливается. Слишком быстро. Ее сейчас раздражает все, она немыслимо уязвима. Что мне ей сказать?
– Милая, ты скоро увидишься с папой, я обещаю. Нам просто нужно найти себе новый дом, чтобы в нем был телевизор, а рядом – дорога. Разве не здорово? У нас будет и телевизор, и отопление, и горячая вода…
Лидия молчит. Она смотрит на ярко пылающий огонь – и обеспокоенно хмурит брови. В комнате играют тени. За окнами быстро темнеет. Ворон застлал крылом весь мир. Стекла дребезжат. Это даже не тот гадкий ветер, который на Торране считается обычным бризом, а настоящий ураган. Он дует прямо на нас, усиливаясь с каждой минутой, и пронизывает все вокруг – и Эйсорт, и Токавейга, и Орд, и Сгурр-Аласдер.
– Ведь она сейчас здесь? – тихо спрашивает Лидия.
– Кто?
– Кирсти.
– Что?
Мои руки онемели, только пальцы покалывают.
На лице Лидии появляется странное выражение – одновременно испуганное и безразличное.
– Мам, она тут – прямо в комнате. Вот она!
Я в панике обвожу взглядом гостиную. На меня накатывает волна вроде животного страха. Сейчас из сумрачного холла возникнет моя умершая дочь. Но там пусто, лишь пляшут на стенах тени от мебели, освещенной яростным пламенем.
– Глупости, Лидия! Пойдем на кухню, я приготовлю…
Меня перебивает визгливый звук, я вздрагиваю и наконец понимаю, что звонит телефон. Теперь меня разбирает истерический смех. Ну, я и дура. Я настолько взвинчена, что звонок старинного аппарата повергает меня в шок.
Придя в себя, я обнимаю и целую Лидию и мчусь в столовую. Скорей бы услышать голос взрослого человека, а не ребенка, хоть кого-нибудь не отсюда, а из другого места, с большой земли, где правит здравый смысл. Там люди живут, работают, смотрят телик. Надеюсь, что это Молли или Джош – мои ребята. Я не буду возражать, если моим собеседником окажется Имоджин.
Это Энгус.
Единственный человек в целом мире, с которым я не хочу разговаривать. Его угрюмые интонации наводят на меня тоску. Я еле сдерживаюсь, чтобы не разбить телефон. И он болтает о погоде!
Что за бред он несет!
– Серьезно, Сара. Будет реальный кошмар. Надвигается сильный шторм. Думаю, вам надо уехать с острова. Могу забрать вас на лодке Джоша.
– Что? И остаться с тобой, Гас? О-о-очень приятно.
– Нет, Сара. Посмотри, какой ветер, а ведь он пока еще только набирает силу. Это лишь начало. Помнишь, что я тебе говорил – бури на Гебридах продолжаются по нескольку дней.
– Ага. В курсе.
– И Торран знаменит своими штормами. Почему он Торран? Эйлен Торран – Громовой остров. Сара!..
Пока он говорит, я смотрю в зимнюю тьму за окном. Свет дня уже угас, лишь над Токавейгом разливается бледное зарево. А небо все-таки прояснилось: на меня глазеет полная луна. Море угомонилось, деревья перестали жутко и горестно шуметь. Единственный странный штрих – это рваные облака, стремительно бегущие в вышине.
– Погода прекрасная – ветер стих. Гас, перестань, пожалуйста, нам звонить и не докучай нам! Я… я… ты… – Мне необходимо сказать ему все, и теперь-то я не буду молчать. – Ты сам знаешь, что ты сделал. Мне надоело слушать твою ложь. Мы оба в курсе. И давай прекратим врать прямо сейчас.
В телефонной трубке – мертвая тишина. Как будто провод оборвался.
Но вдруг Энгус подает голос:
– Что за ерунду ты городишь? О чем ты?
– О тебе, Энгус. О тебе и Кирсти.
– Что?
– Ты сам знаешь. Я вычислила тебя. И Лидия рассказала мне. Ты трогал Кирсти. Ты целовал ее, и она тебя боялась. Доктор Келлавей подтвердил это в общих чертах.
– Что? Сара, ты свихнулась!
– Ты обижал ее. Давно. Ты приставал к Кирсти. Сексуально приставал. Трогал ее – вот что ты делал, урод, причем – многие месяцы! А может, и годы! Ты сажал ее на колени, ты ее, скотина, обнимал  и трогал – разве не так?! И не говори, мразь, что ничего не было! Она прыгнула с балкона, потому что она тебя боялась, ты ее довел, и она покончила с собой! Спрыгнула! Сделала это из-за тебя, из-за собственного отца ! Ты насиловал ее? Насколько далеко ты зашел? А теперь и Лидия сходит с ума, она все знает, ты сломал наши жизни, разбил нашу семью – и теперь…
Я израсходовала свою ненависть, и слова застревают в горле. Меня колотит, телефонная трубка дрожит в руке. Энгус молчит. А какой я ожидала реакции? Гнева? Или отрицания?
Но он отвечает мне ровным тоном, в котором сквозят нотки раздражения.
– Это абсолютная неправда, Сара. Неправда от начала и до конца.
– Неужели? То есть…
– Я никогда не трогал Кирсти, так как ты сказала – НИКОГДА. Как ты могла такое вообразить?
– Мне сказала Лидия.
– Да, я был ласков с Кирсти. Я обнимал ее. Целовал. Я хотел подбодрить ее, пытался быть любящим родителем. Сказать, почему? Потому что ты, Сара, ее игнорировала. Ты, Сара.
– Ты напугал ее.
– Я на нее прикрикнул, один раз. Сара, сбавь обороты. Ты совсем спятила.
– А сейчас и на меня прикрикнуть осмелишься?
– Заткнись, Сара.
Я тотчас умолкаю, словно послушный ребенок. У него до сих пор как-то это получается. Когда он разговаривает со мной подобным образом, я превращаюсь в семилетнюю Сару, и отец снова орет на меня.
Но Энгус не повышает голос.
– Если хочешь знать правду, спроси у своей дочери о том, что произошло на самом деле, – медленно и размеренно произносит он. – Пусть она расскажет тебе то, что сообщила мне шесть месяцев назад.
– Что?
– Спроси ее, Сара. И посмотри в сундуке. Ты в нижний ящик еще не лазила, верно? – он уже не скрывает злость. – Задраивай люки, Сара. Надвигается шторм. Если ты решила переждать его на Торране, то и ладно. Плевать. Но наша дочь должна находиться в доме, обеспечь ей безопасность.
Он меня озадачил. Но, может, он именно этого и добивается. Ярость вспыхивает во мне с новой силой.
– Хватит, Энгус! Не подходи к нам близко и не разговаривай с нами! Понял?!
Я швыряю трубку.
– Ма-ма?
Лидия стоит в столовой. Я не услышала ее шаги, потому что вопила на Энгуса.
– Мама, что такое?
Тошнотворная ситуация. Я успела наломать дров! Меня просто несло, я вообще не соображала! Слышала ли она, как я обвиняла ее отца в том, что он насиловал Кирсти? Что я натворила? Я сделала все только хуже.
Мой единственный выход – притвориться, что ничего не случилось, и вести себя, как обычно.
Я вряд ли смогу наклониться к ней и поинтересоваться, слышала ли она, как я называю ее отца насильником.
– Ничего, дорогая. Мама разговаривала с папой.
– Нет, ты кричала.
Я изображаю фальшивую улыбку.
Она не улыбается.
– Мама, почему ты кричала на папу? Из-за Кирсти, да? Потому что она все время возвращается и он тоже хочет, чтоб она вернулась?
Мне хочется сказать: «Да».
Но я справляюсь с собой, покровительственным жестом кладу ей руку на плечо и увожу прочь – на кухню.
У меня складывается ощущение, что кухня похожа на декорацию из фильма. Это некая иллюзия нормальной жизни. Но стены – картонные, а свет – ненастоящий, вокруг непонятная тьма, и из нее на нас таращатся люди. Безмолвная толпа наблюдает, как мы играем на сцене в свете софитов.
– Выпьем чаю? Хочешь есть?
Лидия поворачивается к холодильнику.
– Не-а.
– Давай, Муми-тролль. В твоем распоряжении – все наши запасы.
– Ммм… Тост с сыром.
– Замечательная идея! Я мигом сделаю тебе симпатичные тосты. А ты пока поиграй в гостиной и посмотри, как там огонь.
Лидия осторожно и подозрительно глядит на меня, а затем, к моему огромному облегчению, удирает.
Теперь я могу взяться за дело.
Я аккуратно вынимаю хлеб из проволочной корзины над головой, беру упаковку чеддера из холодильника. Я смотрю в окно – серые облака как ни в чем не бывало бегут по небу мимо побледневшей от страха луны. Деревья опять стонут – ветер крепчает.
А если Энгус прав насчет шторма?
Мне нужно накормить дочь.
Когда сыр на хлебе плавится и на нем выступают пузырьки, я вынимаю тосты из электрогриля, раскладываю на тарелке, режу на маленькие кусочки – на один укус – и несу в столовую, где терпеливо ждет Лидия. На ней теперь голубенькие носочки, вероятно, только что надела. Снова появился плюшевый леопард – он сидит на столе возле нее, и его застывшая игрушечная улыбка направлена прямо на меня.
Лидия берет свои детские вилку и нож из оранжевой пластмассы и начинает с аппетитом расправляться с тостами. Рядом с ее тарелкой лежит книга. Обычно я не позволяю ей читать за едой, но сегодня я не собираюсь ее одергивать.
Лидия кажется мне на удивление довольной – несмотря ни на что.
Крупные облака полностью закрыли луну, жалобы деревьев сделались громче. Дождь бьет по стеклу со злостью и презрением. Лидия ест, читает и мурлычет себе под нос песенку: «Мой милый в далекие страны…»
Это любимая колыбельная Кирсти.
«Вернись, вернись, вернись же, мой милый, ко мне!»
Я пытаюсь сохранять спокойствие. Но внезапно мной завладевает неодолимое чувство, что передо мной сидит Кирсти . Она находится в нашей сумрачной гостиной, в отсыревшем доме на острове Торран, который сжался в предчувствии надвигающегося шторма. Каждые девять секунд маяк посылает над водами пролива настойчивые отчаянные сигналы: «Помогите, помогите, помогите ».
– Лидия! – зову я.
Никакой реакции.
– Лидия.
Никакого результата. Ест и гудит себе под нос. Плюшевый Лепа улыбается, сидя на столе. Мне надо обязательно вернуть себе способность логически мыслить: здесь сидит Лидия, я обозналась из-за стресса.
Я откидываюсь назад и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и внести ясность по отношению к дочери. Нужно быть объективной.
На ум приходят слова Энгуса: «Спроси у своей дочери о том, что произошло на самом деле. Пусть она расскажет тебе то, что сообщила мне шесть месяцев назад».
Здесь есть нечто мучительное, пробирающее до костей, и его отрицание педофилии звучит наполовину убедительно. Я не верю ему, однако меня терзают сомнения. Неужели я поторопилась, сделав неправильные выводы?
Что мне делать?
Штормит уже по-настоящему. Где-то хлопает дверь, раскачиваясь туда-сюда. Наверное, во дворе, думаю, в сарае. Мне не нравится звук – будто створка вот-вот сломается.
Надо все закрепить, «задраить люки».
В общем, у меня почти нет никакого выбора на ближайшее будущее. Распоряжается нынче погода. Я тянусь через стол и ласково касаюсь руки Лидии: она настолько увлеклась книгой, что даже перестала напевать эту жутковатую песенку.
– Дорогая, подожди меня здесь. Скоро будет буря, и мне надо проверить дом снаружи.
Она рассеянно смотрит на меня и вяло пожимает плечами:
– Ладно, мама.
Я встаю и направляюсь в спальню, стараясь не смотреть в зеркало. Надеваю толстый джемпер и самую теплую куртку с капюшоном – «Норт Фейс». Потом иду на кухню, влезаю в резиновые сапоги и открываю дверь на улицу.
Ветер свиреп и беспощаден. Опавшие листья, петли водорослей, пожухлые спутанные папоротники летят сквозь холод и мрак. Из-за гулкого рева волн маяк как будто сделался меньше, и его мерцание совсем не обнадеживает меня.
Хорошо бы закрепить входные двери. Но очередной порыв ветра едва не опрокидывает меня на скользкую траву, когда я, шаркая ногами, огибаю угол дома. Раньше я никогда не оказывалась в эпицентре урагана – да, тут Гебриды, а не мягкий климат южной Англии. Дождь хлещет меня по щекам, и капли жалят, как мелкие острые камушки. Мне становится страшно. Очень.
Дверь в сарай хлопает на ржавых петлях, они скрипят. Что, если они сейчас развалятся? Я с трудом закрываю дверь и задвигаю деревянный засов, мои пальцы коченеют от холода.
А раньше я спрашивала себя, почему на всех входных дверях имеются такие засовы! Теперь-то я поняла. Они должны защитить от штормов Громового острова – Эйлен Торрана.
Я потратила на проверку дома двадцать минут. Теперь самое сложное – я должна затащить промокшую лодку как можно выше на берег. В темноте я спотыкаюсь, падаю, врезаюсь коленом в гальку и еле-еле поднимаюсь.
– Господи! – кричу я во весь голос. – Сара, иди!
Вихрь уносит мои слова и швыряет их в море.
– Ну же!
Как высоко должна находиться лодка, чтобы ее не снесло? Я добираюсь до ступеней маяка, привязываю лодку к перилам и умудряюсь положить на нее якорь – для лишнего веса.
Готово. Я даже смогла завязать узел, как показывал мне Энгус.
Пригнувшись, я бегу обратно к кухонной двери, придерживая одной рукой капюшон, заслоняясь от разбушевавшегося ливня. Ликуя, что все позади, я вползаю на кухню и захлопываю за собой дверь. На внутренней стороне кухонной двери тоже есть деревянный засов. Я его задвигаю. Стоны и вой урагана становятся тише, но их все равно слышно.
– Мама, я боюсь.
На кухне – Лидия.
– Ветер очень шумит.
– Это обычный шторм, – говорю я, обнимая ее. – Посидим дома, пока он не кончится. Все будет хорошо – у нас полно дров и еды. Представь себе, что у нас начинается веселое приключение.
– А папа будет нам помогать?
– Не сегодня, дорогая, но завтра – возможно.
Я обманываю ее. Ну и пусть. Однако, упомянув Энгуса, я припоминаю наш телефонный разговор. Он отрицал свою вину.
Спроси у своей дочери о том, что произошло на самом деле. Пусть она расскажет тебе то, что сообщила мне шесть месяцев назад. 
Я хочу сама во всем разобраться. Лидии, конечно, будет больно, но если я не распутаю этот клубок, то сойду с ума, что будет куда хуже.
– Милая, давай отдохнем в гостиной. Я собираюсь у тебя кое-что спросить.
Лидия испуганно ежится.
– Что спросить?
Я веду ее в гостиную и задергиваю шторы, отгораживаясь от урагана, который, по-моему, рвет шифер на крыше.
Мы устраиваемся в обнимку на диване перед камином и укрываемся одеялом, которое немножечко пахнет Бини.
– Помнишь, ты говорила мне, что папа трогал и целовал Кирсти? – говорю я.
Что-то мерцает в ее глазах. Смущение?
– Да, мама.
– А что ты имела в виду?
– Чего?
– Ну, что ты тогда видела? – я пытаюсь подобрать слова. – Что он трогал и целовал Кирсти, как целуются мама с папой? Да?
Она внимательно слушает меня, и на ее лице отражается шок:
– Нет, мама! Нет! Совсем не так!
– То есть… – Внутри меня разверзается бездна.
Значит, я допустила ужасную, отвратительную ошибку. Снова.
– А что же ты видела, Лидия?
– Он ее обнимал, потому что ты, мама, ее не обнимала. Но вдруг он на нее закричал, и она испугалась. Больше я ничего не знаю.
– Ты уверена?
– Да, мама. Точно! Он целовал ее не так, как целовал маму. Нет, нет! Нет!
Мрак сменяется непроницаемой удушающей тьмой.
Я закрываю глаза, глубоко дышу и делаю вторую попытку:
– Ладно. Еще один вопрос, дорогая. Что ты сказала папе шесть месяцев назад?
Лидия сидит в неловкой и напряженной позе. В ее глазах – непролитые слезы, страх и злость.
Я повторяю свой вопрос. Она молчит.
Прямо как мать и как бабушка.
Но я настроена решительно. Если я забралась настолько далеко, то отступать мне ни в коем случае нельзя. Даже если это ей явно не по нутру. Логика подсказывает мне, что если я справлюсь с проблемой сегодня, то все останется в ее памяти как очень страшный день – День Шторма.
Я делаю новую попытку. Ответа нет.
– Папа у тебя когда-нибудь спрашивал что-нибудь про Кирсти? Ты ведь ему что-то про Кирсти говорила?
Она качает головой, освобождается из моих объятий, отодвигается к краю дивана. Ветер свистит в деревьях.
Я не сдаюсь:
– Ты что-нибудь говорила папе шесть месяцев назад?
Пауза.
– Лидия?
Пауза.
Но в конце концов Лидия не выдерживает:
– Так папа делал, так папа делал, и ты тоже, как папа, ПЕРЕСТАНЬ!
– Что?
Я тянусь к ней.
– Что, дорогая? Что значит «так папа делал»?
– Как ты, ВОТ ТАК ВОТ, как ты сейчас!
– Лидия, объясни мне…
– Я не Лидия – я Кирсти.
Мне нельзя ей подыгрывать.
– Лидия, что сказал папа и что ты ему ответила? Милая!..
Ветер швыряет что-то в стены и в двери. Похоже, дом сейчас схлопнется.
– Он ТАК делал! Он вечно СПРАШИВАЛ про тот случай, и я рассказала ему, мама, я ему рассказала… – повторяет она.
– Что именно, дорогая? – подбадриваю ее я.
Шум крови в ушах перекрывает рев урагана.
Лидия пытливо смотрит на меня. Она внезапно кажется старше – такая, какой станет во взрослом возрасте.
– Я сказала папе, что я это сделала, и я это сделала, сделала, сделала – одну нехорошую вещь, – произносит она.
– О чем ты, милая?
– Я сказала папе, что я сделала нехорошую вещь. И я ее правда СДЕЛАЛА. А папа ничего плохого не сделал. Но я ему ничего про тебя не рассказала, я говорила про себя, а не про тебя, и он рассердился не на ТЕБЯ.
– Лидия?
– Чего?
– Лидия. Расскажи мне все прямо сейчас.
– Все? Но ты и так знаешь ! Мама! – кричит она. – Мама, ведь ты же знаешь, что случилось. Знаешь !
– Нет, дорогая.
– Нет – знаешь, нет – знаешь.
– Послушай…
– НЕТ – ТЫ ЗНАЕШЬ! – трясясь, выкрикивает моя дочь. – Это не только из-за меня, нет, нет, нет!
Внезапно она умолкает и, не мигая, смотрит на меня. Затем восклицает:
– МАМА, ОНА УМЕРЛА ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

25

Энгус сидел в «Селки» со стаканом тройного «Ардбега» и пил в одиночестве. Паб был фактически пуст, тишину нарушали лишь несколько местных, среди которых затесался и Гордон. Завсегдатаи допивали пиво, чтобы потом разойтись по домам и переждать шторм. Энгус снял себе комнату наверху – летом за номера в «Селки» брали немереные деньги, зато зимой они практически ничего не стоили.
Он мог бы снова заночевать у Джоша и Молли – ребята пошли бы ему навстречу – но он понимал, что это не очень-то и правильно. Возмутительные обвинения Сары настолько вывели его из себя, что он не хотел портить настроение друзьям своим угрюмым видом.
Совращение собственного ребенка.
Безумие. Сама идея – даже малейшие намеки на нее – приводили его в крайнюю степень бешенства. И хорошо, что он находится на Слейте, далеко от семьи, потому что если бы он сейчас, после всего выпитого виски, увидел Сару, то, наверное, убил бы ее. Серьезно. Он способен на такое. Он бы запросто свернул ей шею.
Энгус узнал в себе отцовскую натуру – избивать слабую женщину. Но разница была в том, что у Энгуса имелись на то веские основания.
Совращение малолетних. 
Ты насиловал Кирсти? 
Ярость затуманила ему рассудок, но он успокоился, глотнув виски. И еще. Что он мог сделать, кроме этого? В любом случае, все из-за нее – из-за Сары.
Энгус встал и, пошатываясь, побрел к окну, он пытался рассмотреть остров, смутно виднеющийся сквозь пелену дождя.
Его дочь застряла на Торране в шторм. Как у нее дела? Хватило ли у Сары ума укрыться как следует? Закрыла ли она двери и окна, задвинула ли засовы? Привязала ли лодку к ограде маяка? Наверняка. Она же не дура.
Но психика у нее не в порядке. Сара сломалась сразу после смерти близняшки. В последние месяцы она вроде бы восстановилась, но опять погрузилась в водоворот личного безумия.
Совращение малолетних.
Энгусу хотелось выплюнуть эти слова на пол. Сучка. Какое, черт возьми, совращение малолетних?
Какой ложью она сейчас пичкает его дочь?
Ему надо попасть на Торран и взять ситуацию под контроль, но вода поднялась высоко, и погода выдавалась чересчур скверная – доплыть до острова можно только на хорошей лодке, а не на его моторке. Каркасная лодка Джоша, конечно, получше, чем его суденышко, но не рассчитано на бурю. А шторм мог затянуться на пару-тройку дней.
Значит, если ему нужно попасть на Торран морем, придется обратиться за помощью к властям – в полицию, в береговую охрану, к блюстителям закона. Но в таком случае сопровождающих ему не избежать. А когда они причалят к Торрану и высадятся на суше, вот тогда-то все и откроется. Его, вероятно, арестуют по обвинению в педофилии. Допустим, он сможет доказать нелепость этих заявлений, но полицейские, разумеется, не отступятся от него: будут задавать вопросы по поводу трагедии в Инстоу и докопаются до того факта, что одна близняшка столкнула другую. Как-никак, а это – убийство, пусть и совершенное ребенком.
И тогда все разлетится на куски, несмотря на его судорожные попытки сохранить семью. Их жизнь опять разобьется вдребезги, и начнется адская карусель из полицейских врачей, детских психологов и психиатров. Саре придет конец – откроется ее вина, и она не сможет ничего отрицать.
Он не сумел взять себя в руки в самый ответственный момент. Вспышка ярости его подвела.
Зря он проболтался про комод, но он выпалил это в порыве гнева, он вообще не думал. Но если она сейчас вспомнит его слова и действительно полезет в «сундук» вместо того, чтобы заботиться о его дочери, то ей откроется вся правда. Можно не гадать, какой будет ее реакция.
Вероятно, ему следовало уничтожить содержимое ящика еще несколько месяцев тому назад. Однако он его хранил как резерв, как запасные патроны. Он хотел показать все это ей, когда дочь вырастет.
Смотри, стерва, что ТЫ натворила. Вот что произошло НА САМОМ ДЕЛЕ .
Слишком поздно.
Энгус – раздраженный, захмелевший, потерпевший поражение, – опустился на жесткий неудобный стул. Его буквально парализовало. Он был бессилен. Он мог только ждать, когда кончится шторм. Его раздирало отчаяние.
– Ты в порядке, Энгус? – раздался возле него голос Гордона – тот направлялся к выходу из паба.
– Твои девочки на Торране?
Энгус кивнул. Гордон нахмурился.
– Суровая ночка, а они там одни. В такую непогоду в доме слишком холодно.
– Ага.
Гордон покачал головой:
– И еще гром… любой мужик к бутылке потянется, будь хоть трезвенник-растрезвенник! – Он посмотрел на Энгусов стакан и снова нахмурился. – Ладно. Если понадобится помощь, ты мой номер знаешь, звони в любое время.
– Спасибо, Гордон.
Гордон вздохнул, явно встревоженный поведением Энгуса, распахнул дверь и вышел в бешено воющий шторм.
Энгус выглянул в окно. Ветер был настолько сильный, что ломал тонкие ветки деревьев. Парковка возле «Селки» оказалась завалена листьями и засохшим сморщенным папоротником.
Что сейчас на Торране вытворяет Сара? Что она делает с его дочерью?
Ему надо попасть на остров, как только позволит прилив. Плевать на опасности: сидеть и бездействовать – еще хуже. Ему надо увидеть Сару, урезонить ее. Хоть как-то утихомирить. Или заткнуть ей рот.
Внезапно в его сознании забрезжил план. Он перейдет обнажившееся дно перед рассветом, часиков в шесть утра, когда вода спадет. Но сперва надо выпить – унять ярость и боль. На время. Позже они ему опять понадобятся.

26

Я спрашиваю в третий, если не в четвертый раз.
– Почему ты думаешь, что из-за меня ?
От страха мой голос предательски дрожит. Лидия не кричит и не плачет, она молча смотрит в сторону. Рядом с ней лежит плюшевый Лепа, она хватает его и прижимает к себе, как будто он для нее – лучший друг, нежели я – ее родная мать.
– Лидия, что я такого сделала, что ты говоришь, что это из-за меня?
– Не скажу.
– Прошу тебя. Я не буду сердиться.
– Нет, будешь, как тогда на кухне у бабушки.
Ветер гремит оконными стеклами, будто взломщик, проверяющий дом на прочность. Выискивающий слабые места.
– Лидия, прошу тебя. 
– Не скажу. Ничего. Никому.
– Лютик, пожалуйста! Лютик!
Сузив глаза, она поворачивается ко мне. Я слышу, как стучит под ветром кухонная дверь и скрипит засов.
– Мама, помнишь, как ты пила таблетки?
– Что?
Она опускает голову. Она выглядит очень грустной, но не плачет.
– Какие таблетки? О чем ты?
– Все говорили, что ты очень болела, мам. Я боялась, что ты умрешь, как Кирсти.
– А что за таблетки?
– Специальные. Мама, ты знаешь! Они лежат у папы.
– Он…
Ко мне возвращаются отдаленные, неуловимые воспоминания. Да, я принимала  таблетки после того случая. Мне писал врач по электронной почте – рекомендовал лечение. Да, припоминаю что-то такое, едва-едва.
Но отчего? Или имелась особая причина?
– Мама, выпей их снова. Когда ты пила таблетки, тебе было лучше.
– Лидия, я, честное слово, ничего не понимаю. Нам просто надо переждать шторм.
Лидия глядит на меня умоляюще, теперь она кажется мне крошечной, она ждет, чтобы мама вернулась.
– Мамочка, я боюсь шторма. Пожалуйста, выпей таблетки. Они лежат в спальне, в папином комоде. Я видела, как он их туда совал.
Энгусов «сундук». Я никогда не просматривала его содержимое полностью и внимательно. И мой муж по телефону что-то говорил про комод. Мне раньше не приходилось с этим сталкиваться. Что там еще спрятано?
– Ладно, – говорю я. – Но сейчас поздно. Ты не хочешь спать?
– Нет.
– Точно?
– Нет.
– Если хочешь, можешь лечь в маминой кровати.
– Нет!
Лидия крепко прижимает к себе Лепу. Она словно боится, что ветер вырвет его у нее из рук. Но почему бы и нет? Ураган воет в деревьях, как стая волков. Шторм следит за нами, как гигантское чудовище, – крадется впотьмах вокруг дома, ломится в окна, ищет жертву. Он продолжается уже шесть часов и может продолжаться три дня.
– Хочу в кроватку вместе с Лепой.
Слава богу!
– Хорошо, милая.
Так-то лучше: отправив Лидию в постель, я проверю комод и разберусь с этой ядовитой тайной раз и навсегда. А потом мы обе заснем и проспим весь шторм, а когда мы проснемся, то небо будет чистым и голубым, и снег на Нойдарте засверкает из-за Лох-Хурна. Мне придется извиниться перед Энгусом. То, что я сказала, и впрямь ужасно, но все равно они с Имоджин меня предали.
Но что в комоде?
Отправить Лидию спать на удивление легко. Мы бежим в ее комнату. Лидия раздевается, ныряет в свою пижамку и быстро забирается в постель. Я подтыкаю два ее одеяла, она закрывает глаза и обнимает Лепу. Я целую ее. От нее сладко пахнет, меня охватывают грусть и ностальгия.
Дождь хлещет в окно. Я закрываю занавески, чтобы Лидия не увидела отражение умершей сестры. Я хочу выключить свет, но внезапно Лидия спрашивает меня:
– Мама, я превращаюсь в Кирсти?
Я сажусь на кровать и крепко беру ее за руку.
– Нет. Ты Лидия.
Она снизу вверх смотрит на меня. В ее синих глазах – вера, надежда и тоска:
– Мама, я теперь не знаю, кто я. Я думаю, что я Лидия, но иногда внутри меня Кирсти, и она хочет выйти… бывает – Кирсти в окне, а бывает, что она здесь… с нами.
Я глажу мягкие светлые волосы дочери. Мне нельзя плакать. Пусть жалуется ветер – он громче нас. На улице раздается жуткий грохот, похоже, сорвало дверь. Или я привязала лодку неправильно. Но мне плевать. При такой буре мы вообще не сумеем воспользоваться лодкой – мы потонем.
– Лидия, засыпай. Завтра шторм кончится, обещаю. Все станет лучше, и мы отправимся куда-нибудь в другое место.
Лидия недоверчиво глядит на меня, однако согласно кивает.
– Ладно, ма.
– Спокойной ночи.
Я целую Лидию и еще раз вдыхаю ее запах, чтобы хорошенько его запомнить. Затем я выключаю верхний свет, затворяю дверь, несусь в спальню, хватаю ключик и открываю ящик комода. На крыше громыхает шифер. Звук такой, словно по крыше что-то тащат.
Или какой-нибудь сумасшедший пытается проникнуть в дом.
Ага. Много пузырьков из-под таблеток.
Трициклические антидепрессанты.
Они звякают, когда я вынимаю их и верчу в руках. На них написано мое имя: Сара Муркрофт. Самая поздняя дата – восемь месяцев назад. Я узнаю эти таблетки, я смутно помню, как я их принимала. В уме всплывают картины – я отвинчиваю крышку пузырька на кухне в Кэмдене.
Значит, я после смерти Кирсти совсем обезумела? И поэтому забыла о лекарствах. Едва ли это откровение. Умерла моя дочь. Я была в глубоком шоке.
А в ящике лежит и письмо. Я читаю имя отправителя: оно от доктора Мэлоуна, моего постоянного лечащего врача. Ему уже за пятьдесят, и он, наверное, последний врач в Англии, который до сих пор пишет настоящие, а не электронные, письма. Но послание адресовано Энгусу. Почему? Зачем доктору Мэлоуну секретничать с моим мужем?
Я достаю лист бумаги из конверта. Ураган на мгновение стих. Теперь он поет – печально и торжественно.
Письмо от начала и до конца про меня. Выясняется, что я страдаю «синдромом утраты». И я испытываю «постоянное глубокое чувство вины» из-за смерти моей дочери.
Письмо подрагивает в моей руке. Я вглядываюсь в почерк доктора Мэлоуна.
«Очевидно, в данный момент она чувствует или чувствовала ответственность за некоторые аспекты несчастного случая, явившиеся результатом ее внебрачной связи в ту ночь. Однако ее горе столь велико, что сознание не может с ним справиться, и это вызывает ситуационно-специфическую потерю памяти, которая может оказаться постоянной. Это редкая, но встречающаяся разновидность кратковременной глобальной амнезии. Сара будет ясно вспоминать отдельные незначительные эпизоды и выстраивать на их основе ложную версию событий, но критические детали исчезнут из ее памяти. 
Подобная разновидность амнезии наблюдается у скорбящих родителей – в особенности, если смерть ребенка послужила результатом их действий. Расстройство психики достигает максимума именно тогда, когда горе входит в болезненную стадию, как и случилось с вашей женой. Здесь нет никакого эффективного лекарства, кроме времени. Однако таблетки, выписанные Саре, облегчат наихудшие симптомы, например мутизм, потерю сна и т. д. Как я уже сказал, если ее психика восстановится, память Сары о самых важных событиях, связанных с несчастьем, будет, вероятно, полностью отсутствовать. 
Мой совет – воспринимайте это как дар свыше. Вы сможете жить дальше, начать все с чистого листа – как вы упомянули – и восстановить семью. Но вы не должны даже намекать Саре о ее психическом расстройстве, поскольку это может вызвать регресс и усиление депрессии. Очень важно ограничить знание семейным кругом, как вы и поступили. Если ваша жена узнает правду, возникнет проблема суицидальности». 
Я на секунду оторвалась от чтения. Что там в конце? Он желает Энгусу и мне всего самого наилучшего. И подпись.
Внебрачная связь?
В голове проступают первые неясные контуры воспоминаний. Они подобны туману от дыхания на холодном стекле. Я думаю о своем странном сне – я голая, без волос, на кухне. И потом секс.
Тогда я проснулась с сильным и болезненным ощущением вины.
В стекло бьет дождь, я оборачиваюсь. Снаружи царит тьма – она пытается ворваться внутрь.
Шум повторяется – будто кто-то настойчиво и нервно барабанит пальцами. Я опять слышу громкий металлический скрежет. Сорвало с петель дверь сарая? Все разорено, обнажено до самых костей.
На Громовом острове гремит гром. Я смотрю на пол, на маленькие пузырьки. Осталось несколько пыльных таблеток. Я могу наглотаться антидепрессантов. Но я хочу оставаться в ясном и здравом уме. Мне надо вспомнить правду, хотя мне и станет больно от нее.
И мне не нужны таблетки, чтобы отключиться. Я настолько вымоталась, что способна лечь, свернувшись в клубочек, прямо сейчас. Лечь с молитвой: пожалуйста, пожалуйста, пусть буря к утру закончится.
Внебрачная связь?
Стянув с себя верхнюю одежду, я стелю на кровать одеяла, гашу свет и ложусь. Следующие полчаса в голове крутятся события дня, а за окнами скрипят деревья.
Постепенно сон, как трясина, затягивает меня.
Меня будит Лидия.
Она стоит возле постели – нечеткий силуэт в сумраке комнаты.
– Мама, мне страшно. Ветер ломится в комнату.
Спросонья я почти ничего не соображаю. Я даже не представляю, который час. Может, уже за полночь?
Ураган продолжает крушить все вокруг. Ливень, как и раньше, хлещет в стекла. Что за бесконечный шторм! Я донельзя вымоталась.
Я тянусь к едва различимой дочери, к ее теплой маленькой лапке. Ее лица не разглядеть, и я не знаю, плачет ли она. Ее голос дрожит. Я зеваю и говорю:
– Давай, ложись вместе с мамой.
Лидия прыгает под одеяло и сворачивается калачиком рядом со мной, я вдыхаю сладкий запах ее волос, мы нежно обнимаем друг друга. Тепло ее тела успокаивает, и я опять засыпаю, ощущая умиротворение.
Когда я пробуждаюсь, за окнами темно. Ветер воет с прежней силой – мои молитвы не были услышаны.
Мне хочется заорать: «Заткнись!» Так же, как мой отец, как Энгус.
Внезапно я понимаю, что Лидии рядом нет.
Но на простыне отпечатались контуры от ее тела, а на подушке я различаю вмятину от ее головы.
Где Лидия?
Я вскакиваю, накидываю халат, хватаю фонарик и босиком бегу через весь дом – через сырую гостиную, через холл – в комнату Лидии. Я распахиваю дверь и свечу фонариком на кровать. Она спит, и ее ночник моргает рядом.
В той же позе, в какой я ее оставила несколько часов назад. Прижимая к себе Лепу.
Наверное, она и не вставала. Да, определенно. Она бы не смогла идти ко мне в спальню в кромешной темноте. Она никогда бы этого не сделала.
Глубоко внутри просыпается страх, меня будто режут на визжащие от ужаса куски. Если Лидия не вставала с кровати после того, как я поправила ей одеяло, то кто был у меня в постели? Кто эта девочка? Я целовала Кирсти? Обнимала привидение? Настоящее привидение, но… с теплой кровью?
Хватит. Я – безумная тетка, которая пила лекарства. Я больше не могу это выносить. Я смотрю на квадратный будильник на прикроватном столике Лидии. Нет и шести. До рассвета еще два часа.
Но кошмар должен когда-нибудь закончиться. Я покидаю комнату Лидии и, освещая стены фонариком, плетусь обратно – в холл, в гостиную, в промерзшую столовую. Здесь холоднее, чем обычно. Почему?
Пол залит ледяной водой, от которой коченеют мои босые ноги. Откуда же она взялась? Я чувствую, как мне на плечи капает, и робко направляю луч фонарика вверх.
На потолке зияет огромная дыра: шифер снесло ураганом, балка сломалась и упала сквозь просевшую штукатурку.
Я вижу штормовое небо, по которому плывут грозовые тучи.
Случилась катастрофа. Нам нужна помощь.
Я хватаю телефонную трубку. Она мертва, разумеется. Все мертво. Провод в конце концов вышел из строя.
Но у нас же есть лодка, на ней можно добраться до Орнсея, подбадриваю я себя, однако, глядя в окно столовой, я вычеркиваю и эту возможность.
Маяк работает, и при свете его вспышек мне открывается истина.
Я была права насчет скрежета – ограды маяка уже не существует. Лодка тоже исчезла – вырвало швартовы и за секунды унесло во тьму.
Даже если бы мы и решились на отчаянный шаг и поплыли на лодке – мы бы не выжили.
У нас ничего нет. Мы не можем связаться хоть с кем-нибудь на большой земле, мы не увидим Орнсей, пока не начнется отлив. Мы в ловушке. Мы абсолютно беспомощны – я и Лидия.
И кто бы тут еще ни был.
Я слышу пение.
– Вчера я лишь в полночь заснула, и в полночь пригрезилось мне…
Голос доносится из гостиной. Я стою босиком в холодной воде, но трясусь не от холода, а от страха.
Призрак моей дочери поет:
– Что судно его утонуло, вернись же, любимый, ко мне…
Чтобы не упасть, я упираюсь руками в подоконник, поворачиваюсь и иду в гостиную. Я направляю луч на диван – на нем сидит моя босоногая дочь. Она в своей мягкой пижамке. Это Лидия. Вероятно.
Дочь замечает меня и моргает в свете фонарика. Как она сюда попала? Она очень бледная и измученная. Ливень стучит по стеклам. Он никогда не кончится. Я подхожу к дивану.
– Кирсти опять пришла, – жалуется она. – Она у меня в комнате. Я не хочу ее видеть, мама, прогони ее.
Я бы с удовольствием прогнала Кирсти. И, может, заодно и Лидию. Я боюсь обеих моих дочерей – двух привидений в этом доме, двух призраков в моей голове, Холодных Близнецов, перетекающих друг в друга.
– Давай заберемся под одеяло в моей комнате. Мы будем ждать до утра, пока не прекратится шторм, милая. Не бойся, скоро рассвет.
– Ладно, мама.
Она безропотно протягивает мне руку, но я беру ее в охапку и тащу в спальню. Там я укладываю ее на «адмиральскую кровать», захлопываю дверь и задвигаю засов. Что бы там ни было, я не хочу, чтобы оно сюда проскользнуло.
Я ложусь рядом со своей маленькой девочкой, она приникает к моему плечу и шепчет:
– Мам, я не верю, что говорит Лидия. Она говорит ужасные вещи.
Я почти не слушаю дочь. До меня доносится чей-то голос. Кто это?
Она, больше некому. Кирсти. Или Лидия.
Я смутно разбираю нечеткие слова.
Мама, мама, мама .
Что-то стучит. Ветер?.. Вряд ли.
Мама, мама. 
Это она. Я уверена. Она затаилась за дверью.
Я никак не могу согреться.
Я обвиваю свою дочь обеими руками и крепко зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от всего – от шторма, от звуков, от голосов. У всего должен быть конец. Но шторм не кончится никогда, и ночь на острове будет длиться вечно. Они будут продолжаться и продолжаться. У меня нет выбора.
Моя дочь тоже зябко жмется под одеялом. Я чую запах ее дыхания – светлого, чистого, детского, как будто она сосала леденец или что-то вроде того.
– Кирсти говорит, что во всем виновата ты, – шепчет она. – Ты была с тем дядей. И поэтому она вернулась тебя наказать.
Мое сердце пронзают острые куски льда.
– Какой дядя, дорогая?
– Тот дядя, который был с тобой тогда ночью. На кухне. Я видела, как ты его целовала. Ты тоже виновата. Бабушка тоже знает, но она сказала мне никогда никому не говорить.
– Да, – отвечаю я.
И я вспоминаю все.
Вот что я похоронила в глубине рассудка. Вот причина моего отрицания. Вот та память, что я потеряла, поскольку горе так велико, что с ним нельзя было справиться. Отвращение к себе самой, погребенное под воздействием таблеток.
Мой сон, который я видела несколько недель назад, являлся подсказкой. Я была наголо острижена – чувство стыда. Я находилась на кухне – совершенно обнаженная. Уязвимая. На меня пялились люди.
Мужчина смотрел на мою наготу.
Я проснулась, мастурбируя. Все было завязано на сексе. Но не на сексе с моим бывшим, когда близняшки были совсем крошками.
Нет, в миллион раз хуже.
В те дни Энгус задерживался допоздна. Мама с папой ушли. И я пригласила парня. Однажды я встретила его в баре возле лодочной мастерской в Инстоу и познакомилась с ним. А пару месяцев спустя я пригласила его в гости. Я хотела с ним переспать. Мне надоел секс с Энгусом. Я всегда стремилась к большему, чем он мог мне дать.
Я жаждала волнующей новизны.
– Мама?
– Не бойся, дорогая. Все хорошо.
Я страстно поцеловала его на кухне. Вот на что я отвлеклась. Я пила вино с мужчиной, который мне нравился, мечтала затащить его в койку – и я перегнулась через стол и впилась в его губы своими. А близняшки меня увидели. Мне стало стыдно, я была немного пьяна, и я прикрикнула на них, чтобы валили отсюда. А потом я трахнула того парня в пустующей спальне на втором этаже.
Его звали Саймон. Точно. Молодой симпатичный член яхт-клуба. Моложе Энгуса и похож на Энгуса – времен нашего знакомства.
Память вливается в меня, правда затопляет меня до краев. Шторм проделал дыру.
Когда Саймон ушел, я уснула, утомленная сексом и алкоголем. В доме не было никого, кроме меня и детей. Близняшки тихо постучались ко мне в дверь, и я на них рявкнула, велев, чтобы они проваливали. Снова .
Я задремала.
И очнулась от крика. И поняла, что я наделала.
Я взлетела по ступеням и наткнулась на свою дочь. Она рыдала, что-то взахлеб говорила про сестру. И ее крик сказал мне правду, которую я не могла вынести. Я оказалась неверной женой, изменила мужу вторично, и это убило мою маленькую девочку. Поэтому я начала врать – я обманывала полицейских, врачей, Энгуса, вообще всех, – скрывая того мужчину и свое пренебрежение родительским долгом. Я специально сказала им, что она упала с балкона второго этажа, отвлекая их нелепой ложью. Истина была слишком страшной, и мое вранье постепенно превратилось в правду. Даже для меня. В особенности – для меня.
Но они узнали о моем отвратительном преступлении, о моей халатности, о моем чудовищном стыде. Все – и Энгус, и моя мать, и мой лечащий врач. Но они помалкивали, и меня не забрали в полицию.
Они решили защитить меня?
Но как узнала мама? Как догадался Энгус?
Вероятно, мать, что-нибудь заметила, а может, ей все рассказала моя дочь или тот парень случайно сболтнул в баре: «Когда разбилась девочка, я был с Сарой», а мать находилась поблизости и услышала. Какая разница. Они знали. Во всем виновата я. Только я. Я занималась сексом с другим мужчиной – снова – и из-за этого умерла моя дочь. И они с тех пор заслоняли меня от страшной реальности.
– Прости, дорогая, прости, пожалуйста.
– Мам, она вернулась. Она за дверью.
– Кирсти?
– Нет, Лидия. Она вернулась. Слушай.
Ветер завывает, и дождь стучит, но да – я слышу голосок умершей близняшки.
– Открой. Это сделала ты. Ты должна меня впустить.
Я лежу в кровати и плачу. Пока моя живая дочь обнимает меня, вторая – погибшая – окликает меня за дверью:
– Мама, я пришла. Пусти меня. Я вернулась. 
Я целую свою девочку в лобик и спрашиваю:
– Но она же спрыгнула?
Она смотрит на меня голубыми, как у ее бабушки, глазами и тихо говорит:
– Нет, мама. Мы хотели перелезть с верхнего балкона на другой балкон, в той комнате, где ты была. Мы решили поглядеть, почему там нет папы. Мы боялись открыть дверь, ведь ты на нас кричала, но Лидия все равно хотела увидеть, с кем ты… с папой или с другим дядей. И… она… она полезла вниз, а за ней я, а потом, мам, она в меня вцепилась и потянула. Мама, она меня потянула, потому что падала, и она так сильно тянула, что я тоже чуть не упала, и… – моя девочка умолкает, и по ее щекам начинают литься слезы: – Я пихнула ее, мама! И она упала вниз из-за меня. Ты всегда любила ее больше, а я пихнула ее от себя, потому что я тоже падала.
Она всхлипывает и испуганно повторяет:
– И она упала, мама, она упала. Я это сделала, я ее спихнула, потому что она вцепилась в меня.
Я теряю дар речи. Моя вина бесспорна. И больше мне знать нечего.
За дверью моя мертвая дочь. Невинная и обвиняющая. Мне надо последний раз попросить прощения единственным доступным мне образом. Как раз самое время. Я выбираюсь из постели и натягиваю одежду.
Лидия с беспокойством смотрит на меня в полумраке. Слезы высыхают на ее личике. Я наклоняюсь к кровати и смахиваю с ее лба мягкие светлые волосы.
– Дорогая, ты не виновата, – шепчу я. – Все произошло из-за меня.
– Но это неправильно, мама. Неправильно, да?
– Нет, милая, правильно. Прости меня, на самом деле ты совсем-совсем не виновата. Вы просто играли. И запомни, пожалуйста, что только я виновата во всем. А из-за того, что я наделала тогда ночью, и началась твоя ужасная путаница, которая длилась так долго. Из-за меня.
Я глубоко вздыхаю и целую ее:
– Поэтому мы сейчас и уйдем отсюда.
– Но, мам, на улице темно. Мы не потеряемся?
– Не бойся, дорогая, у меня есть фонарик.
– А ураган? А вообще все?
– Ерунда. Пойдем со мной. В шесть будет отлив, и мы сможем быстро перейти к другому острову даже в темноте. Точно, милая.
Лидия хмурится, сидя на кровати. Она озадачена и трет кулаком глаза. Я понимаю, что если она опять заплачет, то я не смогу совершить этот ужасный шаг. Надо поторопиться.
– Запомни, я всегда любила тебя. Всегда. Я любила вас обеих.
Пауза.
Внезапно она говорит:
– Прости, что я упала, мама. Прости, что я хотела слезть вниз по балкону и посмотреть на тебя. Прости, что я отпихнула Кирсти…
– Что?
– Мам, прости, что я упала. Прости, что я умерла.
Я приникаю губами к ее щеке.
– Ничего страшного, Лидия, виновата я, и никто больше. Но я так люблю тебя. – Я протягиваю ей руку. – Давай мы найдем твою сестру и будем вместе. Всегда.
Она серьезно кивает. Мы встаем, направляемся к двери и отодвигаем засов. Ее верхняя одежда в гостиной. Я всовываю ее ноги в ботинки, а руки – в рукава розовой курточки, потом застегиваю молнию. Надеваю свое пальто и резиновые сапоги.
Мы минуем мокрую столовую и отсыревшую кухню. С потолка капает дождь. Шторм разрушил дом. Нужно с ним распрощаться.
Крепко держась за руки, мы с Лидией распахиваем кухонную дверь и выходим под бешеный ливень, прямо в черноту и воющий ветер.
Весь мир заледенел.

27

Энгус застегнул непромокаемую куртку на кнопки. Затем сообразил, что ему понадобится побольше одежды, чтобы перебраться через грязевые поля в шесть утра.
Он был настолько пьян, что не мог здраво мыслить. Он стащил с себя куртку и плюхнулся на кровать, прислушиваясь к урагану, бушующему за стенами «Селки». Звук был такой, будто воют дети, играя в привидение.
Довольно убедительный звук.
Надо еще выпить.
Он потянулся за бутылкой, едва не опрокинув ее, и налил себе последний стакан «Ардбега». Пряный торфяной виски обжег глотку, его передернуло, и он снова встал на ноги.
Один толстый свитер на молнии, второй свитер, а поверх – непромокаемая куртка.
Пошатываясь, он нашарил ботинки и туго завязал шнурки. Это хорошие водонепроницаемые туристические ботинки, но они не спасут от унылых грязевых полей Торрана. Он вымокнет до нитки. Ну и ладно – ведь ему всего-то перейти туда, хоть и впотьмах. А там он сделает то, что необходимо. Спасет свою дочь.
Энгус надавил на дверь, толкнув ее навстречу ветру, и очутился во тьме. Он был единственным человеком на улице. Возле «Селки» не было ни души.
Фонари на проводе бешено мотались на ветру. Маяк на Торране мерцал в угрюмом тумане.
Энгус брел по пирсу, по гальке и по грязи в сторону Салмадейра. Холодные капли попадали ему за воротник, а когда он выбрался к бесконечным грязевым полям, начался настоящий ливень, и туман сгустился еще сильнее.
Не сбился ли он с курса? Фонарь в окоченевших руках отяжелел. По-хорошему надо было взять и налобный фонарик. Тупая, идиотская ошибка. Он пьян и делал элементарные промахи. А на грязевых полях даже крошечные ошибки кончаются плохо.
Он посмотрел налево и различил какие-то черные контуры. Черные на сером. Явно – лодки. В елках у Камускросса взвыл ветер, прямо как Бини, который, должно быть, до сих пор жив и тонет в грязи.
– Бини? – позвал он.
Он любил своего пса.
– Бини? Бино!
Он орал в пустоту. Он увяз по щиколотку в грязи. Он был встревожен и сбился с пути.
Доведенный до отчаяния, Энгус вытащил ботинок из вязкой жижи и быстро двинулся дальше, шатаясь под ударами дождя. Нет. Он заблудился. Маяка теперь не видать. Он что, кружит вокруг бухты? Или направляется в то самое место, где чуть не утонул, пытаясь спасти Бини.
Там!
Человек? Похоже на то. А может, их вообще два. Взрослый и ребенок. Они, согнувшись, шагали навстречу бешеному ветру. Но как здесь оказались взрослый и ребенок, зачем они идут через трясину в шторм в предрассветной тьме?
Это могли быть только Сара и Кирсти. Теперь он расслышал голос дочери, зовущей его. Он хорошо знал ее голосок: «Папа! Папа!»
Папа!
Она умоляла – изо всех сил. Но видела ли она его?
Он заметил камни Салмадейра – огромные блеклые пятна. Кирсти и Сара, должно быть, на Салмадейре, и ему надо попасть к ним и вместе с ними прорваться обратно на Скай.
– Дорогая, я иду! Держись!
Папа! 
Энгус бросился вперед, вглядываясь сквозь льющиеся с неба потоки воды, но бежал он недолго. Обе фигуры пропали. Полностью. Повсюду клубился туман, преобразивший море и сушу в ирреальный пейзаж. Энгус словно смотрел сквозь изморозь на стекле. Может, ему померещилось? Пожалуй, никто сейчас не пойдет вброд. И им нет никакого смысла находиться на грязевых полях. Зачем Саре и Кирсти покидать дом в такой шторм? Бессмысленный риск.
Но шум? Но голос?
Похоже, это завывания ветра. Наверняка. Конечно, там могли быть и собаки, и дети или вообще… призраки. Он, Энгус, испугался, нервы взвинчены. У страха глаза велики.
Энгус наклонился и побрел вперед. Он поскользнулся, потерял равновесие, но выставил руку, оставив отпечаток на плотной грязи, как на незастывшем растворе. Правая нога внезапно погрузилась в ледяную лужу.
Энгус дернулся и вытащил из воды отсыревший ботинок. Неужели начался прилив? Нет. Чушь. Но сколько он уже здесь ходит? Чувство времени буксовало на месте – он вымотался и не протрезвел. Он ничего не слышал, кроме мерзкого, сбивающего с толку ветра. Луч маяка почти пропал из виду. Дождь не стихал.
А вдруг он добрался до цели? Где-то совсем рядом разливается блеклое мерцание: оно прорезается сквозь серую мглу, словно зловещая подводная иллюминация или нечто плохое на рентгеновском снимке.
Туман на секунду рассеялся.
Да. Это маяк. И он не так уж далеко. Он почти обогнул Салмадейр. Надо доползти до дамбы, тогда будет проще.
Неожиданно он снова увидел смазанное движущееся пятно во тьме. Оно двигалось быстро и странно – то влево, то вправо, лавируя под ветром. На ребенка не похоже. На собаку, что ли, смахивает? Неужто Бини? Движение прекратилось. Пятнышко пропало.
С мучительным трудом Энгус забрался на валун, но туман оказался еще плотнее.
Чем бы оно ни было, оно исчезло. Но теперь ему подсвечивало путь мерцание маяка. Энгус собрался с силами, взбежал по дамбе, грязь уступила место камням и гальке. Ветер настойчиво и упрямо дул ему в лицо, дождь лил как из ведра, но луч маяка каждые девять секунд подсвечивал Энгусу дорогу.
Вперед, вперед, вперед.
Да. Он был на острове. В доме горел тусклый свет. В их с Сарой спальне?
Энгус сгорбился и потащился по дорожке. Дверь кухни оказалась распахнута, истерически хлопала и скрипела.
Почему Сара не заперла дом? В такой шторм?
Он перешагнул через порог и ввалился на кухню, а затем побежал в столовую. Вода была везде. Подсветив фонариком, он понял, что к чему. В потолке столовой зияла дыра с рваными краями, и оттуда торчала деревянная балка.
– Кирсти?
Он пытался перекричать ураган:
– Кирсти! Сара! Лидия! Это я!
Ответа не последовало. Дом совершенно пуст. Они ушли, что ли? И это все объясняет. Значит, он и впрямь видел Сару и Лидию на грязевых полях? Получается, он только что разминулся с женой и дочерью?
– Лидия! – в последний раз попытался он. – Сара!
И снова нет ответа. А что в спальне? Именно там горел свет. Энгус открыл ногой дверь спальни. Кровать. Стул. На стене висит распятие, и поднял руку нарисованный шотландский вождь.
В комнате тоже пусто. Свет горел, на разобранной постели мелькали тени. Здесь явно собирались впопыхах.
Он потерял их. Они обе могли погибнуть, увязнуть в трясине.
И вдруг он услышал голос. Из дальнего конца дома на Торране.
– Я тут!

28
Шесть месяцев спустя

Нынче первый теплый летний день. Весна выдалась мокрая – постоянно моросил мелкий дождь, а небо было пасмурное. Но теперь сам воздух будто сверкает, и горы Нойдарта ярко сияют на другой стороне пролива.
Сгурр-ан-Фуаран, Сгурр Мор, Фрух Бэнь. 
Когда мы подплываем к Торрану, я смотрю на маяк. Джош и Молли сказали мне, что недавно отремонтировали ограждение. Повсюду царят признаки и других строительных работ: на песке лежат штабеля кирпича и досок, рядом стоят тачки. Но строителей нет – сегодня выходной.
Новая моторка аккуратно причаливает к берегу. Я протягиваю руку, но Кирсти говорит:
– Не надо, я сама.
Она выбирается из лодки, мы шагаем по дорожке через вереск и открываем кухонную дверь.
Меня встречает легкое дуновение. Дом словно дышит. Он вроде бы ждал меня, затаив дыхание.
Но это лишь мои иллюзии. Сквозняк идет из дыры в крыше – она создает аэродинамическую трубу. Тонкое место стало еще тоньше: заброшенный дом вернул все на свои места.
– Холодно, – заявляет Кирсти.
Она права. Сейчас тепло, но жилище на Торране до сих пор не прогрелось.
Мы вместе направляемся в столовую. Большинство работ пока ведутся снаружи, а внутри все почти такое же, как в ту ночь. Комната похожа на разбитый корабль – балка, пробившая потолок, торчит, как кость при сложном переломе. Кирсти вертит головой:
– Ну и беспорядок!
Это моя третья или четвертая поездка сюда после шторма. Против воли. Моими стараниями травмы прошлого остались позади, но вылазки на остров опять вздымают их откуда-то со дна. Дом на Торране напрягает меня, и я не могу оставаться здесь дольше часа.
Память о финальном марше сквозь дикий ураган никогда не потускнеет.
– А чего мы ждем?
Кирсти в нетерпении дергает меня за рукав. Я улыбаюсь, чтобы скрыть волнение:
– Ничего, милая, ничегошеньки. Пойди, собери свои игрушки. Мы тут, пожалуй, в последний раз.
Она убегает в холл.
А я толкаю дверь в гостиную, пытаясь прогнать тоску и страх. Надо быть ответственным отцом. Единственным родителем. Это теперь моя работа.
Мы продадим остров, когда закончим ремонт.
Джош и Молли давно нашли покупателя для своего участка в Токавейге и вложили вырученные деньги в Торран, что позволило нам довести домик смотрителя маяка до ума. Половина здания пойдет под снос – по иронии судьбы хибара, получив повреждения, утратила исторический статус. К следующему году строители должны закончить. Мы надеемся выручить как минимум два миллиона и разделить их поровну.
Мы с Кирсти будем финансово обеспечены, и проблемы с деньгами, в принципе, исчезнут. Навсегда.
Ветер посвистывает в дыре, и дом что-то тихо шепчет. Я быстро прохожу в главную спальню – ту, где «адмиральская кровать», и смотрю в зеркало. Оно там еще висит, и на то есть уважительная причина – я не хочу брать его с собой. Оно хранит слишком много тревожных и печальных отражений тех трагических недель.
Сколько же мы видели ложных отражений за месяц, который прожили на Торране! Совращение малолетних, убийство и прочая многократно отраженная ложь. А может, нас подвела прозрачность – мы видели одного ребенка сквозь другого, но нечетко и искаженно, словно таращились сквозь кусок льда.
Бедная Лидия разбилась. Моя дочь упала, когда полезла с верхнего балкона на нижний. Она просто хотела взглянуть на мать. Кирсти оттолкнула ее, чтобы спастись. Она не совершила убийства.
Я стараюсь не корчиться от чувства вины и горького сожаления.
В спальне холоднее, чем в столовой. Шотландский вождь воздел руку, указывая мне – прочь, вон отсюда. Слушаю и повинуюсь. Когда я вхожу в холл, туда вбегает Кирсти. На ней желтые колготки и синяя юбка из джинсы – ее любимая одежда.
– Собрала все игрушки, Кирсти?
– Там была только одна, под кроватью, – отвечает она.
– И какая же?
– Дракон Дезмонд.
Так-так. 
– Не думаю, что он мне нужен.
Она достает Дезмонда из детского рюкзака с изображением группы «Ван Дирекшен», и я кладу дракона к себе в карман. Мне очень хочется выкинуть его подальше, как ядовитую змею.
Хотя, наверное, Кирсти уже выросла из малышовых игрушек – ей исполнилось восемь. Скоро она станет подростком, и я хочу, чтобы ее детские годы прошли как можно лучше. Мы поселились в Орнсее, в хорошем крепком доме, и Кирсти ходит в отличную школу в Бродфорде. До Бродфорда – двадцать минут на машине каждое утро, но я не возражаю. Ей незачем возвращаться в «Кайлердейл» – сама мысль об этом страшна и нелепа.
И ведь, как ни странно, у нее теперь есть друзья – те самые деревенские ребятишки из школы «Кайлердейл». Она популярна. Девочка с историей. Кирсти всегда была чуть более общительной, чем Лидия.
– А еще я нашла кое-что для Бини.
– Ух, ты!
Она лезет в рюкзак и вытаскивает пластмассовую кость.
– Спасибо, – говорю я и беру игрушку Бини. – А Бини будет очень рад.
Бини ждет нас в пабе, его развлекают Гордон с ребятами. Как он выжил – неизвестно. Вот вам очередное чудо. Он вдруг возник в «Селки» после шторма – прибежал на пирс: в грязи, замерзший, дрожащий, прямо не собака, а насквозь мокрое привидение. Но он ничего не забыл. Он никогда не приходит на остров и хнычет всякий раз, когда я пытаюсь взять его в лодку или предлагаю прогуляться через поля.
Кость Бини у меня в кармане рубахи. Мы с Кирсти покидаем дом и закрываем разбухшую кухонную дверь. У меня мелькает мысль, что когда-нибудь я закрою эту дверь насовсем – когда продадим остров.
Мне радостно.
Я всегда буду уважать Торран и буду восхищенно любоваться его жутковатой суровой красотой, посиживая за уличным столиком в «Селки». Но мне хватит и вида издали. Торран со своим ветром, грызунами, громом, который слышно аж в Ардвасаре, нас победил.
Мы спускаемся к пляжу под маяком, и я крепко держу Кирсти за руку. Наверное, боюсь, что остров может ей как-то помешать идти.
– Незабудка, поехали домой.
– Не называй меня так, я – Кирсти!
Веревка отвязана, и мы забираемся в лодку. Я дважды дергаю пускач, и мотор ревет.
Кирсти сидит на корме и напевает под нос свою любимую песенку. Какую-то попсу. Когда мы сворачиваем прочь от острова, я вздыхаю с плохо скрываемым облегчением. Мы едем в полном молчании, и вдруг впереди, в пяти ярдах, всплывает тюлень.
Дочь широко улыбается. Да, это улыбка Кирсти – бойкая, озорная, веселая. Ей явно становится лучше. Лечение помогло ей восстановиться, и она уже не считает, что Лидия упала по ее вине, мы смогли переубедить ее. Но моя отвратительная ошибка все равно осталась – я запутал ее самоидентификацию.
Я в этом виноват. Но когда-нибудь мне придется простить и себя. 
Тюлень уплывает, Кирсти оборачивается. На ее лицо набегает тень печали – как отголосок дальней грозы.
– Что с тобой, милая?
Кирсти смотрит мне за спину – на Торран.
И медленно говорит:
– Но ведь Лидия возвращалась, правда?
– Да. Но ненадолго.
– А теперь она ушла, и я опять Кирсти. Ведь я Кирсти, папа?
– Да, – отвечаю я. – Ты именно Кирсти. И всегда была.
Кирсти молчит. Подвесной мотор взбивает чистую воду.
– Я скучаю по маме. И по Лидии, – произносит она.
– И я тоже, дорогая.
Я не лгу. Я скучаю по ним обеим. Очень сильно. Но ничего теперь не поделаешь.
Зато у нас с Кирсти есть мы.
И у нас до сих пор есть свои маленькие секреты, которые никогда не откроются.
Тайна Кирсти – ночь шторма. Кирсти мне так толком и не сказала, что тогда произошло и о чем она с Сарой разговаривала. Я давно перестал спрашивать, чтобы не пугать и не беспокоить ее. Зачем возвращаться в прошлое? Зачем до этого докапываться?
И я, в свою очередь, тоже помалкивал. Кирсти не знает всю правду о ее матери.
Когда я нашел свою дочь в доме, сжавшуюся в комок, она не имела никакого представления о том, где Сара. Я в отчаянии кинулся на поиски жены. Наконец, когда в небе над Скаем забрезжило утро, приплыли Джош и Гордон на ялике. Они сняли нас с острова и переправили на большую землю – в надежный особняк Джоша.
А потом мне сообщили о Саре – еще до того, как поисковые работы как следует начались.
Ее тело обнаружил рыбак в Камускроссе, в прибрежной воде. Торран сразу заполонила полиция. Я предоставил им бумаги и документы и слинял. Мы с Кирсти скрывались от журналистов и детективов. Мы прятались у Джоша и смотрели, как дрожат на ветру рябины за панорамными окнами.
За неделю полицейские выдвинули свою версию. Они решили, что Сара вышла из дома по неустановленной причине, вероятно, в странной истерической попытке позвать на помощь, но упала в грязь и утонула. Ведь такое иногда случается. Несчастный случай, короче.
Но так ли было на самом деле? Меня преследует фраза, которую я слышал у Фридлендов: «Всякая любовь – разновидность самоубийства». Может, Сара хотела воссоединиться с умершей дочерью. Или она обезумела от чувства вины, когда прочитала письмо в нижнем ящике комода. В ту ночь, когда я доплелся до Торрана, письмо от ее врача валялось на полу в спальне. Я уничтожил его.
Этот вопрос будет мучить меня всегда – оставила ли Сара дочь в доме? И действительно ли я видел на грязевых полях двух людей, бредущих в тумане?
Ответа не будет никогда. Хоть имеются отдельные намеки, но я никогда не скажу о них Кирсти. Пока жив – никогда.
Когда обнаружили плавающее в приливе одинокое тело Сары, она держала за рукав розовую курточку Лидии.
А затем, когда судмедэксперты проводили вскрытие, они нашли зажатые в пальцах Сары мокрые прядки мягких светлых волос, словно Сара отчаянно вцепилась в кого-то в последние минуты. Она будто пыталась спасти тонущего ребенка.
Кирсти смотрит на юг, на Маллейг. Я сижу спиной к острову Торран.
Прекрасный тихий денек в начале июня, небеса отражаются в глади залива. Но холодный ветер все равно дует с этих суровых гор.

Сгурр-ан-Фуаран, Сгурр Мор, Фрух Бэнь.